Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова Страница 59

— А… Вы о судетском вопросе, мадам… — кивнул Лаваль. — Это совершенно пустой вопрос, который тоже может быть разрешен на основе «средиземноморского Локарно», уверяю вас. И… профессор! — обернувшись к Дворнику, продолжил он. — Извините, Чехословакия — это же искусственное образование на основе Версальского договора. Зачем же удерживать шаткую конструкцию? Тем более кровью?

Мадам Менар-Дориан нахмурилась, и Дворник поймал ее тяжелый, пристальный взгляд, брошенный на Лаваля, — в нем было презрение. Потом она посмотрела на профессора и подбадривающе улыбнулась. А в глазах ее уже ясно читалось сострадание…

В Лондон Дворник направился вечерним поездом. Рекомендательное письмо мадам Менар-Дориан он решил передать Мортону через свою знакомую, леди Фавершем, дочь лорда Галифакса.

III

Год оказался мучительным и трудным. Хотя судьба вытолкнула Дорна ближе к верхам политической жизни, где он уже может что-то реально сделать, уже владеет ситуацией, даже сам способен ее создать.

И все же Дорн считал ушедший тридцать седьмой самым тяжким годом после отъезда из Германии в 1934 году. Не было месяца, чтобы он не уезжал из Лондона то в Париж, то в Стокгольм, то в Варшаву, то в Вену. Он порядком измотался. Но угнетало другое. Дорн не мог разобраться в себе самом. Царящую в мире напряженность он, казалось, ощущал всем своим существом. Он видел вокруг себя странную неопределенность, размытость перспектив. Что будет завтра? Через час? Непредсказуемым становилось не только то будущее, которое всем людям видится довольно абстрактным, — невозможно спрогнозировать даже события грядущего дня.

Шифровки Центра не объясняли происходящего, а порой требовали ответов на вопросы, которые никогда не решались ни Дорном, ни Багратиони.

Однажды поздним вечером в Бивер-хилл Дорн и Багратиони сидели над только что принятой радиограммой, не смея взглянуть друг другу в глаза.

— Но не фискалы же мы… — наконец проговорил Иван Яковлевич.

Центр требовал подтверждения шпионской деятельности нескольких крупных советских дипломатов.

О шпиономании в Советской России разговоры шли давно. Дорн с брезгливостью читал несколько статей в британской прессе, считая, что эта писанина просто-напросто направлена на поиски повода для раздувания очередной антисоветской кампании. Невозможно было согласиться, что дома ищут «врагов народа» с такой же нелепой страстью, как в рейхе — «врагов нации». Дорн видел собственными глазами, как это происходит в Германии, и кому угодно мог бы доказать, насколько абсурдна эта ситуация, уходящая за край здравого смысла. И вдруг — вот оно, подтверждение худших опасений.

— А может быть, они действительно… — неуверенно сказал Роберт, вертя в руках бумажку с колонками цифр.

Багратиони молча забрал у него листок и сжег в пепельнице.

«Слишком много у нас врагов — и внешних, и внутренних. Революции всего-навсего двадцать лет, переделать людей, которые ее не приняли сразу, невозможно. Но так же невозможно, чтобы в ее врагов превратились те, кто сделал эту революцию… — думал Дорн. — Как мне разобраться, кто с кем, кто за кого, кто против кого здесь, на Западе, если дома, в Москве, уже не знают, кто свой, кто предатель, кто враг, кто друг?.. И как мне поверить в предательство Бухарина — любимца партии, Бухарина, по чьим книгам я учился? Поверить, что предатели проникли даже в святая святых, в ЧК?! И я в слепом заблуждении столько лет доверялся врагам народа? Шифровки Ингрид шли в руки к ним, замаскированным германским шпионам?»

Эти вопросы преследовали Дорна, не давали ему покоя, а ответы на них ставили под сомнение то, ради чего он жил в самом прямом смысле этого слова. На кого он работал? На свою страну? Или он только обслуживал интересы людей, далеких от истинного блага его Родины? «Что же получается, — рассуждал Дорн, — столько лет меня водили на веревочке, как марионетку? Что-то не похоже… Но… Я дважды, едва начав работать, оказывался буквально на грани провала, смотрел в лицо смерти. Однако не провалился. И как понимать, что в столь непростое время я полтора года сидел без связи, лишенный возможности быть полезным Родине?»

К кому Дорн мог пойти с этими мучительными вопросами? Только к Ивану Яковлевичу. А он отвечал: «Вздор, все вздор. Все мы жертвы чудовищных извращений, манипуляции сознанием, клеветы… Одних ставят к стенке, а в других убивается вера в самое святое…» Намекал на стремление Сталина ценой расправ над соратниками укрепить личную власть. «Извините, — возмущался Дорн, — это Гитлер через террор укреплял власть. Гитлер. Но Сталин — большевик, ученик Ильича?! Немыслимо…» И вот что стало истинно страшным — Дорн усомнился. Чудовищную мысль — что вожди партии правы не всегда, что они, как все люди, могут ошибаться, он неожиданно принял в душе своей. И его душа едва не погрузилась во мрак безверия. Так, должно быть, мог чувствовать монах-подвижник, вдруг усомнившийся в существовании бога. Он начал опасаться, что несовпадение взглядов отдалит их с Багратиони друг от друга и, может быть, даже оттолкнет в неразрешимом конфликте. Это трагедия. Это крах всего. А потому это невозможно.

«Да, конечно, — убеждал Иван Яковлевич Роберта, когда они долго и мучительно спорили, — враги, безусловно, есть, есть и вредители, и перевертыши, и оборотни, и диверсанты. Мы с вами, Роберт, знаем это лучше многих. Но не там ищут врагов! Не может быть врагом народа его интеллектуальная элита! Не может быть голова врагом тела! А вот что истинные враги, проникнув на высшие этажи власти, боясь нашего дальнейшего укрепления, рубят эту голову, это мне очевидно».

Значит, все-таки есть враги народа в высших кругах руководства, есть манипуляторы общественным сознанием, есть те, кто уничтожает лучших людей страны целенаправленно и планомерно, есть, только пока не разоблачены. Но как же их разоблачить, не поймав за руку? — вот откуда та кампания, которую здесь называют шпиономанией Кремля. Но тогда — почему погибают невинные?.. Почему не находится оправдания им? Почему открытые процессы шли так, словно заранее был уже подписан приговор? Пока он не может ответить на этот вопрос. Но ясно одно — от их с Багратиони работы зависит выявление истинных врагов Родины, а тем самым — оправдание тех, кто пострадал безвинно. И, решив так, Дорн не колеблясь поставил свою подпись под информацией в Центр, где сообщалось, что они не располагают данными, дающими основание подозревать в измене тех сотрудников советского посольства и торгпредства, которые были связаны с бывшим советским военным атташе в Лондоне Витовтом Путной.

Дорн все больше сближался с Иваном Яковлевичем, чувствуя не только силу его характера, но и подпадая под удивительное обаяние этого человека. Роберт тогда не отдавал