Когда Фемида безмолвствует - Ковалевский Александр Страница 20

— Рембо, ко мне! — крикнул он, и питбуль тут же оказался у его ног. Надев на пса боевую сбрую, Дима вышел с ним погулять, но прогулка не доставила ему никакого удовольствия. Погода была премерзкая: в лицо сыпал колючий мелкий снег, а промозглый ветер продувал насквозь. Дима, поеживаясь на ветру, стал поторапливать собаку. Рембо, суетливо задирая лапу у каждого столба, по-быстрому отметился и, натянув поводок, танком попер домой. Гладкошерстный пес обожал тепло, а тут такое творится, что нормальный хозяин его на улицу никогда бы не выгнал. Рембо особой щепетильностью не страдали, когда его забывали выводить, запросто мог напустить лужу и дома, укромных мест для этого в двухэтажном особняке хватало. Так что особой необходимости в продолжении прогулки пес не видел и торопился в уютные хоромы не меньше своего хозяина.

К возвращению Димы Батон уже храпел на весь дом. Воровато поглядывая на диван, с которого доносились раскатистые похрюкивания, Дима первым делом проверил карманы висевшего на стуле пиджака отца. По мелочи он подворовывал давно. В дорогом кожаном портмоне отца доллары никогда не переводились, и если сильно не наглеть, то двадцаточку всегда можно было умыкнуть. Батон деньги никогда не проверял и за один вечер запросто мог просадить в кабаке тысячу баксов и больше. Сына же он старался держать в черном теле и выделял ему на карманные расходы не более сотни в неделю. Этих ста долларов Диме никогда не хватало, и он потихоньку пополнял свой бюджет из кармана отца.

Просить он не любил, так как отец начинал допытываться, почему Диме не хватило выделенной на неделю суммы. Кстати, Батон абсолютно не догадывался, что его сынок пошел по стопам матери. Та тоже поначалу баловалась «травкой», ну а чем все это закончилось, известно…

Познакомился с наркотиками Дима под чутким руководством своей мачехи. Однажды она угостила любопытного пасынка сигаретой с марихуаной, а потом, решив, что хватит ему подглядывать в щелочку, разрешила наконец «потереть ей спинку». Вреда от здорового секса никакого, но вот наркотики вряд ли им обоим шли на пользу.

Сама Инга давно перешла на кокаин, но держала это в строжайшей тайне. От Димы она почти ничего не скрывала, а бывало, что и лазила по карманам мужа на пару с ним, делили прибыль пополам, но о кокаине из жадности помалкивала. Порошок был во много раз дороже мусорной конопли, и она, не желая ни с кем делить драгоценный порошок, нюхала в гордом одиночестве. Ни Инга, ни Дима наркоманами себя не считали, и оба были уверены, что могут обходиться без наркотиков. Просто под дозой мир для них становился ярче, а ощущения и вовсе казались божественными. Инга, признавая всю пагубность наркотиков, находила для себя оправдание в том, что, мол, этим грешат многие звезды эстрады и кино и ничего плохого с ними не происходит. Нужно лишь знать меру и никогда не садиться на иглу. А нюхнуть — это так, ерунда, курить ведь намного вреднее. Ну а этому бугаю Диме (весь в папу пошел: кость широкая, лапы как грабли, рост под два метра, тут он перерос отца на две головы) одна сигарета марихуаны как слону дробина…

Выудив из бумажника отца полтинник, Дима поспешно сунул его в карман. Порядок, подумал он, на девочку по вызову хватит, а там, глядишь, скоро и Инга вернется. Отец все равно целыми днями на своих выборах торчит, так что времени уединиться у них будет предостаточно. Накувыркаются вдоволь и, что самое приятное, совершенно бесплатно. Застигнуть их врасплох было невозможно: Батон сам требовал, чтобы двери изнутри всегда были закрыты на три засова, да еще наружный периметр круглые сутки просматривался видеокамерами. Еще были какие-то хитрые системы, которые реагировали на любое живое существо крупнее кошки. Появись во дворе кто-нибудь чужой, мгновенно срабатывала сигнализация и все окна сразу же автоматически закрывались бронированными жалюзи, что было, пожалуй, излишним: стеклопакеты и так были пуленепробиваемые. Фирма, их установившая, гарантировала Батону защиту от прямого попадания из гранатомета, а в комплекте с жалюзи окна, наверное, выдержали бы удар и из орудийного ствола небольшого калибра. На свою безопасность Батон денег не жалел, ибо зачем они ему потом, мертвому…

Инга с Димой, никого не опасаясь, могли скакать друг на друге голышом, творить все, что им взбредет в одурманенную наркотиками голову, без их ведома никто, включая и самого Батона, в дом проникнуть не мог. Сигнализация блокировалась только по команде изнутри, и при любом несанкционированном появлении в охраняемом периметре тут же включалась многоступенчатая система защиты. Каждый, кто хотел попасть в дом, должен был по домофону получить на это разрешение. После этого ворота автоматически открывались и можно было пройти во двор, где прибывший сразу же попадал в поле зрения видеокамер. Если хозяева визуально убеждались, что ничего подозрительного нет и за спиной гостя не прячутся сообщники или, не дай бог, омоновцы (что по роду деятельности Батона было не исключено), только тогда посторонний мог попасть в дом. Но на этом меры предосторожности не заканчивались. Чтобы пройти в гостиную, нужно было еще пересечь металлодетекторную рамку, наподобие той, что устанавливается в аэропортах, ну а в самой гостиной, как последний рубеж обороны, в уютном кресле возлежал Рембо и буравил чужаков недобрым взглядом.

Неприступный для врагов дом-крепость был гордостью Батона, а врагов у него ой как много! В отсутствие хозяев дом брался на обычную милицейскую охрану. По договору менты прибывали в течение трех минут. Батон пару раз проверял, претензий к ним не было, за что тревожным экипажам на месте были выплачены щедрые чаевые.

Послонявшись по дому, Дима поднялся к себе в комнату. Настроение у него было на редкость паршивым. Выкурив перед сном туго набитый «косячок», он врубил музыку и, не раздеваясь, завалился на кровать. Прикрыв глаза в ожидании «прихода», он попытался представить себе, как раздевает донага Ингу, но вместо эротических видений ему вдруг сквозь вой электрогитар почудился чей-то плач. Дима вскочил как ошпаренный: в наркотическом дыму ему наяву примерещилось окроваввленное лицо Веры Коноваловой…

После проведенной с Марией бурной ночи майор милиции Сокольский позволил себе непозволительную роскошь проспать оперативное совещание, назначенное на девять ноль-ноль.

— Машка, я теперь, как порядочный человек, должен на тебе жениться! — сказал он, едва открыв глаза.

— Ты это серьезно? — недоверчиво спросила она, окончательно проснувшись.

— Еще как серьезно! — заверил он. — Если ты не забыла, я сделал тебе предложение еще на первом курсе, и ты его, кстати, приняла.

— Ну конечно, я помню, — прильнув к нему, отозвалась она.

— Так ты по-прежнему согласна выйти за меня замуж? — спросил, он.

— Да! — просто ответила она и, вспомнив о пережитых этой восхитительной ночью незабываемо страстных чувствах, сладко потянулась.

Сергей безошибочно угадал ее желание, и они опять самозабвенно предались любви. Потом был кофе в постель. Мария чувствовала себя королевой.

— Ой, Сережка, ты, наверное, из-за меня на работу опоздал? — допив кофе, спохватилась она.

— Есть немного, — подтвердил он.

— А взять на сегодня отгул никак нельзя? — с надеждой спросила она.

— В уголовном розыске отгулов не бывает, — разочаровал ее Сергей. — Как, впрочем, и выходных, — заметил он. — Это раньше преступность была на уровне «кто-то кое-где у нас порой честно жить не хочет», а сейчас совершается столько преступлений, что отдыхать нам некогда.

— Тогда подъем! — решительно сказала Маша. Приняв освежающий душ, она сразу же оккупировала кухню. Ей хотелось приготовить Сергею что-нибудь особенное, но запасы продуктов в холодильнике оказались настолько скудны, что пришлось ограничиться простым омлетом. Омлет, правда, получился очень пышным и вкусным. К чаю она исхитрилась из черствого батона, куска засохшего сыра и двух худосочных сосисок соорудить что-то вроде пиццы. Секрет этого произведения кулинарного искусства был прост: чуть не сломав нож, Маша нарезала батон, каждый ломтик намазала сливочным маслом, положила сверху сосиски и сыр; получившиеся бугерброды аккуратно разложила на тарелке и сунула ее в духовку, после чего включила гриль.