Русские поэты. Предсказанный уход - Олег Алексеевич Шаповалов Страница 21

Не «медицинских собак» ему следовало опасаться, а чекистских и милицейских ищеек. Те идут по его следу и быстро находят. 28 ноября сотрудники ГПУ появляются в клинике и требуют выдать им гражданина Есенина Сергея Александровича. Но вместо поэта профессор Ганнушкин выдает им справку:

«Удостоверение. Контора психиатрической клиники сим удостоверяет, что больной Есенин С.А. находится на излечении в психиатрической клинике с 26 ноября с.г. и по настоящее время; по состоянию своего здоровья не может быть допрошен на суде. Ассистент клиники Ганнушкин».

Документ подействовал, люди в кожанках на время от Есенина отвязались. Но только на время.

Пациентов разрешено навещать, к Сергею приходят посетители. Приходил и Мариенгоф, с которым он серьезно разругался, но ради прежней дружбы встретился. Мариенгоф вспоминал:

«…Поднимаюсь по молчаливой, выстланной коврами лестнице. Большая комната. Стены окрашены мягкой, тёплой краской. С потолка светится синенький глазок электрической лампочки. Есенин сидит на кровати, обхватив колени.

– Серёжа, какое у тебя хорошее лицо… волосы даже снова запушились.

Очень давно я не видел у Есенина таких ясных глаз, спокойных рук, бровей и рта. Даже пооблетела серая пыль с век…

Есенин говорит:

– Мне очень здесь хорошо… только немного раздражает, что день и ночь горит синенькая лампочка… знаешь, заворачиваюсь по уши в одеяло… лезу головой под подушку… и ещё – не позволяют закрывать дверь… все боятся, что покончу самоубийством…»

В клинике Есенин написал много блестящих стихов (не все литературоведы согласны, что они такие уж блестящие, но это их право, ученые спорят): «Клен ты мой опавший…», «Какая ночь! Я не могу…», «Не гляди на меня с упреком…», «Ты меня не любишь, не жалеешь…», «Может, поздно, может, слишком рано…» и др. – всего 15 стихотворений менее чем за месяц. Мог ли такое сделать психически нездоровый человек, пребывающий в неадеквате?

Но Есенин в те дни был в адеквате. А вообще мы знаем немало примеров, когда гениальность и психические расстройства идут рука об руку. Какой же диагноз поставили поэту в клинике? Лечащий врач Есенина А.Я. Аронсон рассказал общему знакомому, что профессор Ганнушкин не сомневается: у того ярко выраженная меланхолия. Так тогда называли депрессию, которую в ряде случаев современная психиатрия считает опасным заболеванием, сопровождаемым манией преследования, бредовыми идеями, вплоть до мыслей о самоубийстве. В случае с Есениным меланхолия на фоне алкоголизма могла представлять собой гремучую смесь.

Вроде бы на титульном листе его истории болезни, заведенной в клинике в начале декабря, значилось: «Delirium tremens. Hallucinations XI.1925. Кашель, кровохарканье». «Delirium tremens…» в переводе с латинского означает «трясущееся помрачение сознания» – тяжелый острый психоз, развивающийся на фоне алкоголизма. В российской традиции издавна употребляется термин «белая горячка» (товарищ Саахов в «Кавказской пленнице» о Шурике: «Да, да, белый, совсем горячий!»). Но история болезни Есенина не сохранилась, и что именно было написано на титульном листе, документально не подтверждено.

Матвей Ройзман, приятель и ровесник Есенина, московский поэт и литератор, тоже хотел навестить Сергея в клинике на Большой Пироговской. Но приехал туда, когда прием посетителей уже закончился. Доктор Аронсон объяснил Ройзману, что у Есенина сегодня уже было несколько гостей, он волновался, устал и лучше приехать через три дня, чуть раньше приема посетителей, чтобы первым пройти к Есенину.

Ройзман вспоминал:

«Через два дня я зашел по делам в «Мышиную нору» (литературное кафе имажинистов, появившееся в 1925 году на углу Кузнецкого Моста. – О.Ш.) и глазам своим не поверил: за столиком сидел Сергей, ел сосиски с тушеной капустой и запивал пивом. Разумеется, я поинтересовался, как он попал сюда.

– Сбежал! – признался он, сдувая пену с кружки пива. – Разве это жизнь? Все время в глазах мельтешат сумасшедшие. Того и гляди сам рехнешься.

Я спросил, как же он мог уйти из санатория. Оказалось, просто: оделся, пошел гулять в сад, а как только вышла из подъезда первая группа посетителей, пошел с ними, шагнул в ворота и очутился на улице.

…Он плохо выглядел, в глазах стояла тусклая синева, только говорил азартно. Может быть, обрадовался свободе? (А, по Мариенгофу, выглядел прекрасно, «даже волосы снова запушились». – О.Ш.)…Потом писали, что в санатории Есенин поправился и чувствовал себя хорошо. Не верю! Нужно быть нечутким, чтобы не видеть того трагического надлома, который сквозил в каждом жесте Сергея. Нет, санаторий не принес ему большой пользы! И это подтвердилось через несколько дней».

21 декабря Есенин из клиники сбежал. Но не пиво пить, а вообще – без разрешения, без выписки, не пройдя курса в назначенные два месяца.

Доктор Аронсон бегал по всей Москве, по всем есенинским местам, чтобы найти и вернуть своего пациента, но безуспешно.

Какое-то время тот проведет у Мариенгофа, а вечером 23-го отправится в Померанцевый переулок – паковать чемоданы. Хмуро попрощается с Софьей и сестрой Сашей. Куда ехал, зачем?

Очевидно, что решение бежать из клиники и уехать было не спонтанным, а обдуманным. Из писем к Чагину видно, что в конце декабря Есенин намеревался встретиться с ним в Баку. И вдруг переменил направление на Ленинград. Зачем он туда поехал, что собирался делать?

Четверо суток в городе на Неве

Итак, вечером 23-го из Померанцевого Есенин отправляется на двух извозчиках на Октябрьский (сейчас Ленинградский) вокзал. Почему потребовалось двое саней? Потому что в одни сани вещи не помещались. Всего было 5 огромных чемоданов, грузить которые помогал двоюродный брат Илья. Наверняка это были те самые чемоданы, с которыми Есенин вернулся из Америки и которые упоминает Мариенгоф:

«На другой день Есенин перевёз на Богословский свои американские шкафы-чемоданы. Крепкие, жёлтые, стянутые обручами; с полочками, ящичками и вешалочками внутри. Негры при разгрузках и погрузках с ними не очень церемонятся – швыряют на цемент и асфальт чуть ли не со второго этажа.

В чемоданах – дюжина пиджаков, шёлковое бельё, смокинг, цилиндр, шляпы, фрачная накидка. У Есенина страх – кажется ему, что его всякий или обкрадывает, или хочет обокрасть».

Человек, отправляющийся в другой город со «шкафами», кучей вещей на сколько туда едет? Очевидно, что не на день-два, а на продолжительное время, может быть, даже навсегда.

Утром 24-го поезд с поэтом прибывает на Московский вокзал Северной