Борис Камов - Аркадий Гайдар. Мишень для газетных киллеров Страница 107

Если бы ты в Сарале опять от меня удрал, как уже бывало, я ничем не сумел бы тебе помочь. А так, повторяю, будешь жить. Люди твои останутся живы. Ты скоро выйдешь на волю. И уже никто не помешает тебе заняться хозяйством. Я за этим тоже послежу.

А сейчас полежи. Я пойду соберу остальных. Ты мне все, что нужно, напишешь. Пообедаем перед дорогой и поедем тихонько в Ужур. Если надо будет, я с тобой и в Красноярск поеду, чтобы тебе было спокойнее.

Соловьев от такого простого и ясного разговора немного успокоился и повернулся лицом к стене. В конце концов, это был самый лучший выход из всех возможных. Сам бы он никогда не отважился. Заруднев принял решение за него. Заруднев хороший мужик, искренний. Заруднев и дальше последит, чтобы все получилось по-людски. Колюня не обманет.

А Заруднев даже представить себе не мог, что арест атамана произойдет за две минуты, без единого выстрела и абсолютно бескровно. Оставалось взять остальных.

Но удача не ходит толпой.

Чихачев, за которым Николай Ильич послал квартирного хозяина Соловьева, подъезжая к дому, заподозрил неладное, открыл стрельбу. Его убили. Четверо партизан, помня, что в случае добровольной явки их должны отпустить домой, тут же сдались в плен. Остальные убежали. Ни один чоновец при этом не пострадал. Но Заруднев итогами операции был подавлен. Он-то мечтал доставить живым и здоровым весь отряд.

Лишь одна мысль согревала ему душу: Соловьев в перестрелку не попал. Иван, понимал Заруднев, будет подавлен гибелью Чихачева. Это затруднит работу с ним. Но Иван хочет жить, и эта возможность будет ему предоставлена.

Заруднев приблизился к бане. У входа с испуганным, белым от страха лицом стоял Кирбижеков. Казалось, он сделался меньше ростом. Заруднев, ничего не спрашивая, отбросил кол, которым была подперта дверь, и вбежал в мыльню.

На полу, лицом вниз, со связанными руками, замер Соловьев. На спине его рубашки расплылись два пятна.

— Ты что наделал?! — крикнул Заруднев Кирбижекову, который вошел за ним следом.

— Улица начал стрелять. Соловей голова бил окно. Я бояться… Будет бежать.

— Да он же не мог бежать со связанными руками через маленькое окно!

Соловьев был мертв. «Белый горно-партизанский отряд» перестал существовать. Но ощущения победы и долгожданного счастья не было.

…А по Хакасии уже неслось: «Соловей убит…».

Вечером Соловьева и Чихачева похоронили тут же, в Форпосте, за оградой кладбища, на спуске к реке.

Меня водили на это место. Не знаю, как сейчас, но в 1989 году там была абсолютно голая, без единой травинки, плотно утрамбованная площадка без всяких обозначений. Однако все знали, что это за место, и кто здесь был похоронен ровно 65 лет назад.

События, связанные с Соловьевым, закончились унылыми похоронами. Но Соловьев и Чихачев пролежали в своей могиле недолго: сутки или двое. Прибыла громадная комиссия. Могилу вскрыли. Трупы омыли. Произвели опознание. Сделали множество фотоснимков. После этого тела обоих увезли. Место окончательного погребения Соловьева и его верного помощника неизвестно.

Так разорительно и бездарно завершилась операция по обезвреживанию Соловьева, задуманная и начатая еще Аркадием Петровичем Голиковым.

Очень смелый и, несомненно, умный человек Николай Ильич Заруднев в силу воспитания и бедности образования оказался неспособен безошибочно продумать всю операцию до логического конца. Здесь требовался другого качества интеллект. Заруднев не смог просчитать возможные осложнения. А на пространстве от Форпоста до Красноярска не нашлось ни одного разумного человека, способного ему в этой обстановке реально помочь и предупредить об опасности промахов.

Вторую по значимости роль в исторической операции по пленению Соловьева Заруднев предоставил безграмотному, неотесанному человеку Кирбижекову. Он был хакасом. Но даже в штабе ЧОН губернии было известно: большинство коренного населения атамана боготворило, либо он вызывал у них парализующий страх.

А готовилась операция по «бескровной поимке» Соловьева два года…

Можно только удивляться дальновидности и проницательности Голикова, который предупреждал в своей докладной записке в штаб ЧОН об опасности психологического терроризма со стороны Соловьева. В той же бумаге речь шла о том, что хакасы испытывали перед атаманом в прямом смысле мистический ужас. Он прививался религиозными верованиями, был частью древней религии, частью шаманизма. Соловьев, циник по натуре, умело воспользовался многовековыми верованиями.

После увольнения Голикова в руководстве губернии по мощи ума сравниться с Соловьевым было некому.

Заруднев о записке и предупреждении Голикова ровным счетом ничего не знал.

Но именно под влиянием этого мистического ужаса, в обстановке, когда самому Кирбижекову ничто не угрожало, он сделал два абсолютно бессмысленных выстрела. Возможно, в тот момент он даже не понимал, что делает. Его сознание отключилось.

Операция, которую был способен грамотно и бескровно осуществить А. П. Голиков, операция, которая выглядела простой для завистников и заманчивой для охотников до атаманского золота, на деле оказалась не по уму десяткам людей в том же комбатском и более высоких званиях.

Заруднев операцию провалил. Он был к ней пригоден по смелости и физическим силам, но оказался непригоден по уровню интеллекта и профессионализма. Он проглядел ту опасность, которую сразу обнаружил Голиков, прибыв два года назад на то же самое место и на ту же самую должность.

Заруднев грамотно решил первую часть операции: «Как схватить Соловьева», но безграмотно подошел ко второй ее части: «Как сохранить Соловьева живым». И потерпел катастрофу.

Есть материально существующий предмет — мозг. Есть материально не осязаемое богатство мозга — опыт. Есть не выявленная физиками сила, которая сконцентрирована в мозге и движет развитие цивилизации — это культура мышления.

Неуважение к этим трем предметам, недооценка интеллектуальных ценностей, убеждение: «Сила есть — ума не надо!» были причиной многих трагедий. Они же обернулись крахом операции по поимке Соловьева. Все сокровища Соловьева пропали. Никто из белых партизан, которые сдались в плен, об их местонахождении не знал. Единственный после Соловьева человек, который мог знать, был Чихачев, но он погиб в бездарной перестрелке. Задача на всякий случай сохранить еще и Чихачева перед Зарудневым даже не ставилась. Поставь Заруднев перед собой такую цель, он бы по-другому организовал встречу Чихачева.

Расскажу анекдот, к которому я поневоле оказался причастен. О том, как бездарно завершилась поимка Соловьева, я впервые рассказал в «Литературной газете» в 1989 году. Через несколько дней после выхода номера мне позвонили из редакции: «Поступило очень плохое письмо. Немедленно приезжайте». Я приехал. Это было рассерженное послание вдовы Заруднева. Она обиделась на меня сразу по трем поводам.

Первый. Как я смог написать, что Заруднев провалил операцию по поимке Соловьева, если Николай Ильич погиб под Сталинградом. Это неуважение к герою.

Второе. Почему я не указал в статье, что в архиве краеведческого музея, кажется, Саратова хранится похвальная грамота, выданная Зарудневу за службу в Хакасии…

Третье. Этой грамотой был отмечен выдающийся успех Заруднева в… ликвидации атамана Соловьева.

Я ответил, что ценил и ценю Николая Ильича за храбрость и самоотверженность. В то утро, в схватке один на один с Соловьевым, их роли могли поменяться.

Про себя же подумал: как вдова Николая Ильича не могла понять, что я имел право не знать о существовании грамоты… в запасниках музея.

Но главное, я был поражен, что тогдашние красноярские власти ухитрились преподнести бессмысленное и разорительное для всего края убийство Соловьева как выдающуюся победу штаба ЧОН Енисейской губернии.

..Между тем, в компенсацию громадных усилий и принесенных жертв командование войсками ЧОН губернии, вконец обнищавшее население и федеральные власти не получили ни одной золотой песчинки. Два года, потраченные на переговоры с атаманом, ушли впустую. Это привело к полному разорению, опустошению края.

ПОДВЕДЕНИЕ ИТОГОВ

Вот что поведал случайный газетчик, который даже не назвал своего имени.

«Стога сена, скирды необмолоченного хлеба; заимочные хозяйства разорены; одинокие и обветшалые дворы пустуют.

Когда-то жизнь здесь била ключом и степь ломилась от громадных табунов. Теперь не то — встретилось одно стадо в 15 лошадей. А в целом — безлошадство. Грузы везут на старых, полубольных лошадях.

Божье озеро давало улов рыбы — теперь нет снастей.

Школы замерли.

Бедность — приниженная, трусливая.