Край биографии - Денис Нижегородцев Страница 10

6

В начале 1893 года, когда лейтенант русского флота уже давно покинул японские воды, его мусумэ родила дочку, которую назвала Офудзи, в честь знаменитой горы Фудзияма. Миловидная девочка с узким разрезом глаз тем не менее унаследовала многое и от внешности Владимира Дмитриевича, а благодаря всклокоченной шевелюре походила и на деда, Дмитрия Ивановича.

Но если для Таки рождение дочери стало главным событием в жизни, морской офицер никоим образом на него не отреагировал. Мусумэ безуспешно писала ему письма через переводчика в Инасе: «Дорогой мой Володя! Все господа с русских кораблей, кто видел Офудзи, говорят, что она похожа на тебя, как две половинки одной тыквы! Но представь, как же я несчастна. Накануне моего разрешения мать моя покинула этот мир. Не могу объяснить, как я мучилась, не получая от тебя ни одного письма. У нас, когда рождается ребенок, принято устраивать праздник: одевать новорожденного в новое, отправляться в храм, приглашать гостей. Но у меня ни на что нет денег. С тех пор как ты уехал, мне неоткуда было получить помощь, я заложила часы, кольцо и прочие вещи. Я была вынуждена обратиться к одному русскому господину, но он давал мне только взаймы трижды по 10 иен и также подарил нашей дочке 10 иен. Не могу и не желаю выходить замуж за другого, я и дочка будем ждать тебя!»

Увы, на письма бывшей, и к тому же временной жены адресат не отвечал.

И тогда отчаявшаяся женщина решилась на смелый шаг – написать своему «временному свекру»: «Глубокоуважаемый Дмитрий Иванович! Осмелюсь осведомиться о вашем здоровье. Потому что мы с милой Офудзи в добром здравии, и она уже сделала свои первые шаги. От Владимира Дмитриевича я не получала вестей уже долгое время, и его друзья, навещавшие нас, тоже не могут сообщить ни слова. Это молчание терзает мою душу. Буду крайне признательна, если вы сможете дать мне хоть какое-то известие о моем дорогом Володе…»

И, о чудо! Ответ пришел. Большой ученый стал каждый месяц отправлять на край света средства на содержание неизвестной ему женщины и лишь предполагаемой внучки. А в семейном архиве Менделеевых сохранился снимок японки с маленькой девочкой на руках.

Почему великий химик так поступил? Возможно, потому, что и сам пережил немало. Когда его бросала невеста, барышня хотела произнести «нет» прямо во время обряда венчания! Но, слава богу, ее отец проявил милосердие и заранее уведомил бедного жениха о приближающейся катастрофе. Узнав об этом, молодой человек попереживал, но хотя бы не наложил на себя руки. А чтобы залечить душевную рану, отправился… конечно же, в заграничное путешествие. Пусть и не такое далекое – всего лишь в Германию. Там Дмитрий Иванович встретил молодую актрису. Веселая и красивая, вокруг которой всегда крутились мужчины, с самого начала составляла с ним странную пару. А когда родила девочку и сообщила, что это его дочь, Менделеев не знал, так ли это. Хотя всю жизнь не переставал думать о ней.

Так вот почему он так суетился вокруг женитьбы сына на Машеньке Юрковской? А после собственных любовных промахов и внебрачной дочери в Германии не смог оставить японскую внучку, регулярно высылая ей деньги? По некоторым сведениям, это будет продолжаться еще десять лет, вплоть до Русско-японской войны. Связи между двумя странами тогда естественным образом оборвутся. Практика временных жен сойдет на нет. А следы бывшей мусумэ с дочерью затеряются. Останется лишь предположение кого-то из родственников, что Така и Офудзи погибли во время Великого землетрясения Канто[15]. Но это лишь слухи…

Глава 3

Домики на Клязьме и на Сейме

1

В наследство от прежних душевных потрясений в портмоне Володи Менделеева остались две фотографические карточки: японки Таки Хидесимы с новорожденной дочерью и петербурженки Машеньки Юрковской, чье имя еще всплывет в этой истории. Однако в данный момент бывалый морской офицер наслаждался минутами отдыха. Неожиданно для родственников он решил провести краткосрочный отпуск не в Боблово – имении отца в Клинском уезде Московской губернии, и даже не в Русской Финляндии под боком у имперской столицы, а в самой что ни на есть глубинке, где-то на рубеже Нижегородской и Владимирской губерний.

Глядя на ровное зеркало реки, моряк испытал стойкое чувство deja vu, а точнее, deja eprouve[16], словно однажды уже переживал подобное. Давний знакомец когда-то поведал ему, как летом почти случайно попал в Гороховец. И умилился увиденному: тихая Клязьма, почти безлюдные улочки, редкие прохожие здороваются друг с другом, а вокруг колокольный перезвон.

– И что ты нашел во всем этом? – недоумевал наш герой. – Я еще понимаю: хрустальная мечта детства, город вечной радости Рио-де-Жанейро, где полтора миллиона человек, и все в белых штанах[17]. Но Гороховец на Клязьме?!

– Тебе не понять, Викентий Саввич! – Собеседник махнул на него рукой.

На Викентия Саввича Двуреченского Володя Менделеев откликался в одной из прошлых своих жизней. Столько воды с тех пор утекло…

– А ты поясни! – тем не менее потребовал он.

– Только представь… – вещал его тогдашний друг, сослуживец и даже подельник Жорка Ратманов. – Вдоль речки стоят аккуратные домики, от каждого к Клязьме ведет тропинка, а к берегу привязана деревянная лодка…

– И что с того?

– А то! Утром встанешь, отчалишь, заякоришься в какой-нибудь тихой заводи да наловишь плотвичек… – Собеседник аж закрыл глаза, чтобы описать дивную картину. – А дома жена их еще и нажарит. Чем не жизнь?

Следуя примеру старого знакомого, Владимир тоже прикрыл веки, потом разомкнул и… скривился. Трухлявая лодка дала течь, на ногах он обнаружил дырявые сапоги из грубой сыромятной кожи, а крестьянская рубаха, снятая с чьего-то чужого плеча, была ему мала и натирала места ожогов от солнца. Вдобавок за бортом давно не клевало, а в ржавом ведре копошилась единственная выловленная рыбка.

– Тьфу! – сплюнул он в воду, и по ровной поверхности Клязьмы, наконец, пошли круги.

Не так он представлял себе идеальный отдых. Его деятельная натура органичнее смотрелась бы где-нибудь на Диком Западе, где вместо мелкой плотвы он будет доставать из воды большеротого буффало или миссисипского панцирника. А вместо церквушки на горе отправится хотя бы в самый захудалый салун.

2

Не поразив уловом даже собственного воображения, Менделеев облачился в мундир и вскочил на коня. Как натуральный ковбой, промчался галопом вдоль полей, напоминавших какую-нибудь Айову. Только вместо