Шпионская леска - Лен Дейтон Страница 8

КГБ сыграло с нами злую шутку: трое дезинформаторов получили в Москве задание назвать на собеседованиях одного и того же человека, фотография которого была помещена на такой-то странице в таком-то ряду… В итоге Питер Андерлет, кадровый работник ЦРУ, оказался «полковником КГБ», тогда как фотография его была помещена в альбом исключительно для контроля показаний информаторов. Бедняга Андерлет! И хотя провокация русских была вскоре раскрыта, Питера все равно понизили в должности да еще и заслали куда-то в Джакарту. Это случилось в том же году, когда моя жена Фиона стала работать на противоположную сторону. Прокол с Андерлетом несколько умерил ярость ЦРУ в отношении нас — так что не знаю, кому провокация с картотеками принесла большую выгоду — Москве или нам. Я допускаю даже, что шутку над Питером сыграли с подачи Фионы: мы были знакомы с Андерлетом и его женой. Фиона говорила, что хорошо к ним относится.

— Этот, — сказал Валерий, выбрав наконец нужную фотокарточку и отложив ее в сторону.

Я привстал, чтобы лучше рассмотреть.

— Итак, значит, он? — воскликнул Бауэр, изображая живейший интерес. Словно Валерий впервые указал на эту фотографию. Ларри протянул карточку мне: — Видный мужик, а? Случайно, не встречались с ним?

Я внимательно посмотрел на фото: этот человек был мне очень хорошо знаком. Эрих Штиннес — во всяком случае так он называл себя. Резидент КГБ в Берлине. Говорили, что именно через него осуществлялась связь между Москвой и спецслужбами ГДР. Судя по всему, фотография была сделана недавно: Штиннес заметно располнел. Меня удивило другое: вот уже много лет ему никак не удавалось облысеть окончательно — жиденькие волосенки лепились к лоснившемуся, как и много лет назад, черепу. Я обратил внимание на глаза — такие же холодные и беспощадные, как в те годы, когда мы с ним встречались.

— Впервые вижу, — сказал я, возвращая фотографию Бауэру. — Разве мы имели с ним дело?

— Насколько мне известно, нет, — ответил Бауэр и, обернувшись к Валерию, отчеканивая каждое слово, произнес: — Повторите, пожалуйста, еще раз — когда приходит почта.

— Второй вторник каждого месяца… Почта от КГБ.

— И вы собственными глазами видели, как он вскрывает посылки?

— Один раз видел. Но об этом все знают…

— Как вы сказали? Все?

— Все в его отделе. В Карлсхорсте только об этом и говорят.

Бауэр саркастически усмехнулся:

— О чем говорят? О том, что связной КГБ раз в месяц по вторникам нюхает зелье и отправляется в страну грез? А что же Москва? Смотрит на это сквозь пальцы?

— В последние годы — все по-другому, — невозмутимо ответил Валерий.

— Похоже на то, — снова усмехнулся Бауэр, на сей раз недоверчиво.

— Хотите верьте, хотите нет, — продолжал Валерий. — Я сам видел, как он держал в руке пакетик с белым порошком.

— А вы не видели, как он нюхает его?

— Нет, я вышел из комнаты и затворил поплотнее дверь — не хватало еще на неприятности нарываться! Я же говорил вам.

— Но все-таки вы успели рассмотреть, что в пакете был белый порошок?

— Зачем я только рассказал вам об этом!

Я еще раз внимательно посмотрел на Валерия. Это был типичный старый коммунист, один из тех, кто провел годы войны в Москве. Сталин готовил руководящие кадры для новой Германии. Что с ним стало потом? Что заставило его работать на нас? Может быть — какой-то компромат? Тяжкое преступление? А может, оказался не настолько твердолобым, как его товарищи-коммунисты, и разочаровался в идеалах молодости? Или, допустим, просто захотелось человеку подзаработать?

— Все ясно, — устало проговорил Бауэр, поглядывая на часы.

— В следующий раз постараюсь разглядеть получше, — сказал Валерий.

Я заметил, что Бауэр вздрогнул: Валерий допустил грубую ошибку, он не имел права в моем присутствии говорить о том, что поддерживает постоянную связь с нами. За такие оговорки можно и жизнью поплатиться. Значит, и Валерий смертельно устал. Я сделал вид, что ничего не заметил, не расслышал.

Бауэр предпочел поступить так же. Если бы последняя реплика Валерия оказалась занесенной в протокол, ему бы не поздоровилось. Но Бауэр подал едва заметный знак стенографисту, и тот, как я мог догадаться, не зафиксировал роковую оговорку.

Повернувшись ко мне, Бауэр спросил небрежным тоном:

— Ну как, пригодится эта информация?

— Нет, не думаю, — так же небрежно отвечал я.

— Фрэнк хотел, чтобы вы знали об этом, — всем своим видом Бауэр давал мне понять, что меня здесь больше не задерживают.

— А где он сам? Где Фрэнк?

— Уехал по делам. — Ларри снял телефонную трубку и сказал кому-то, что через полчаса сделает перерыв на ленч. Я не знал, действительно ли Бауэр проголодался или просто хочет лишний раз поиграть на нервах Валерия. Такие заранее объявленные перерывы часто выбивали людей из колеи.

Я поднялся.

— Поблагодарите от моего имени Фрэнка.

Бауэр кивнул.

Я вышел в гостиную, где меня дожидался Тичер. Он ни о чем меня не спрашивал, собеседование для разведчика — как таинство исповеди для священника: ни исповедник, ни исповедуемый не рассказывают о своей беседе.

— Отвезете меня обратно в Крейцберг? — спросил я.

— Как пожелаете.

Мы раскланялись с Герцогиней и спустились вниз, в вестибюль. Выйти на улицу оказалось не так просто — пришлось дожидаться, когда консьерж отопрет замки на входной двери.

Улицы города были пустынны. Есть что-то грустное, унылое в немецком «ладеншлюссгезетц» — законе, принятом по настоянию профсоюзов и запрещающем торговать по выходным. Немецкие города, особенно небольшие, представляют собой по воскресеньям и праздникам довольно странное зрелище: туристы бесцельно слоняются вдоль темных витрин, а местные жители, гонимые чувством голода и жажды, рыщут в поисках хоть какого-нибудь магазинчика, владелец которого готов пойти на «преступление» — продать голодным хлеба или молока — конечно, потихоньку, с черного хода.

— Вы мой сторож? — спросил я Тичера, когда мы свернули на очередную обезлюдевшую улицу.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, знаете, бывают в зоопарках такие специальные сторожа, присматривают за животными.

— А что, вам нужен такой сторож?

— Это ведь идея Фрэнка, не так