Зарубежный детектив 2026-15 - Салли Эндрю Страница 8

Потом внутри у меня все затряслось, слезы текли откуда-то из глубины, и я поняла, что плачу и о моем отце тоже. О моем папе, который покинул меня так рано.

Я смотрела на вельд, и сердце наполнялось грустью и гордостью за моего отца – и за Манделу.

Иногда я думала, что отец бросил маму из-за Манделы. Конечно, я не могла винить Манделу, ведь он, в конце концов, двадцать с лишним лет провел в тюрьме на острове Роббен, далеко от Кляйн-Кару. Я знала, что отец любил мою маму – кареглазую, с нежными руками и умением вкусно готовить. Но я знала и другое: в Кляйн-Кару, даже с его просторными полями и бескрайними небесами, отцу негде было развернуться. А у мамы взгляд на мир был достаточно узким.

Для отца Мандела был борцом за свободу и великим лидером. В глазах мамы он был террористом и кафром (хотя это слово в присутствии отца она не произносила). При мне они спорили редко, но об этом разногласии я слышала не раз.

Отец был африканским корреспондентом английской газеты «Гардиан», и ему приходилось много ездить. С годами мы видели его все реже и реже, а потом он и вовсе перестал приезжать. Посылал деньги и открытки. Эти открытки маму жутко сердили. Но потом прекратились и они, хотя деньги поступали каждый месяц. Когда я скучала по нему, я читала старые открытки, спасенные из мусорного ведра (иногда их приходилось склеивать, потому что мама их рвала). Открытки я хранила в книге, которую отец читал мне в детстве, – «Просто сказки» Редьярда Киплинга. И я ждала: вот стану старше, исполнится восемнадцать, и отправлюсь искать отца, побываю в замечательных местах, которые видела на открытках, о которых читала в «Просто сказках». Но судьба распорядилась иначе.

Когда мне исполнилось восемнадцать, маме позвонили по междугороднему телефону и сказали, что отец погиб – несчастный случай. Новость эту принес чернокожий, и это, кажется, огорчило ее не меньше, чем само известие о смерти отца.

Понятно, что деньги от отца перестали поступать, но «Гардиан» продолжала выплачивать матери небольшую пенсию. Я устроилась работать в «Агри», фермерский кооператив, чтобы было на что оплачивать счета. С мамой я жила почти до тридцати лет.

В 1990 году правительство апартеида, наконец, отменило чрезвычайное положение. Со всех политических организаций, включая Африканский национальный конгресс, сняли запрет, освободили всех политзаключенных. Мандела наконец оказался на свободе. Но в стране шли бои, лилась кровь.

Мандела вел переговоры о примирении и каким-то образом вел нас тропой мира. В 1994 году всем южноафриканцам разрешили голосовать на первых нерасовых демократических выборах. К власти пришел АНК, и нашим президентом стал Мандела.

Мама, как и многие белые, была в ужасе. Она накупила ящики с консервами, поставила задвижки на все двери и окна. Я не знала, как относиться к политике, но в доме все больше чувствовала себя как в клетке. Именно тогда Фэни начал ухаживать за мной. Мне было тридцать три. Когда он сделал мне предложение, я была просто рада вырваться из материнского дома.

Фэни отслужил два года в армии правительства апартеида и был зол на правительство африканерской Национальной партии, мол, оно «закорешилось» с АНК. Ведь именно эта Национальная партия готовила его убивать «террористов из АНК», а теперь позволила «врагу» захватить власть в нашем правительстве. В конце концов Мандела очаровал мою мать, но Фэни так и не принял ни его, ни правительство чернокожих.

– Мне нравится, как он танцует, – говорила мама про Манделу. О Фэни она сказала: – У него хорошая работа в банке, а Ван Хартены – респектабельная семья. Между прочим, его отец был священником Голландской реформатской церкви.

Постепенно она успокоилась, перестала запираться на все задвижки, начала ходить по магазинам в обычном режиме – хотя в кладовке по-прежнему хранились два больших мешка муки – и рассказала мне правду об отце: он был подпольным членом Африканского национального конгресса. С организации уже сняли запрет, а отец так или иначе уже был на том свете, но эту новость она поведала мне шепотом и велела держать ее в секрете.

Никаких других подробностей она мне не сообщила: чем он занимался, что за несчастный случай привел к его гибели, почему мы не организовали его похороны.

Я надеялась, что Мандела хотя бы частично излечит ее, и она не будет злиться на отца и чернокожих, которые украли у нее мужа, но она так и жила в горьком одиночестве до самой смерти.

Поскольку Мандела был хорошим человеком и состоял в АНК, как и отец, я начала прислушиваться к нему, будто он мог дать мне такой же совет, как папа. До этого я не обращала особого внимания на политику, она была от меня где-то далеко. В конце концов, как мы видели по телевизору, беспорядки по большей части происходили на расовой почве, а в Кляйн-Кару жили в основном цветные. Послушав Манделу, я не стала голосовать за АНК – да и вообще не пошла на выборы, – но присоединилась к женской группе Голландской реформатской церкви, собиравшей средства для школ, где учатся цветные и ВИЧ-инфицированные сироты. Я много пекла для этих церковных мероприятий.

Когда Фэни, мой муж, начал меня избивать, я тоже черпала мужество у Манделы. Мандела защищал права женщин, критиковал насилие по отношению к ним. Иногда, послушав его, я говорила себе: надо уйти от Фэни. Но страх пересиливал. Как и голос мужа, матери и церкви: будь рядом со своим мужчиной.

Да, я осталась с Фэни, но мудрые слова Манделы помогли мне побороть одиночество и боль и заставили меня задуматься: может быть, только может быть, я зря во всем виню себя?

Я допила кофе, стряхнула крошки с колен – оказалось, я плачу еще горше. На моих щеках смешались слезы и по моему отцу, и по Манделе, отцу нашей нации.

Глава девятая

Всю следующую неделю Южная Африка оплакивала смерть Манделы и праздновала его жизнь. Почтить его память приехали люди со всего мира. На поминальной службе в Йоханнесбурге небеса разверзлись и непрестанно лил дождь. Мы слушали отрывки богослужения по радио