Я тебя найду - Харлан Кобен Страница 7

– Выходит, тебя подставили?

– Не знаю.

– А чье тело ты тогда нашел?

– Не знаю.

– Как ты объяснишь свои отпечатки пальцев на орудии убийства?

– Мэттью убили моей битой. Из моего гаража.

– А что насчет старушенции, которая видела, как ты закапывал орудие?

– Да не знаю я. Но фотография точно не лжет.

И старик снова вздыхает:

– Ты вообще понимаешь, какой все это бред?

Я тоже поднимаюсь со стула. Филипп, к моему удивлению, делает шаг назад, будто бы от страха.

– Ты должен вытащить меня отсюда, – бормочу ему я. – Хотя бы на пару дней.

– С ума спятил?

– Разреши мне выезд в связи с утратой близкого или вроде того.

– Такие выезды запрещены для твоей категории заключенных. Сам знаешь.

– Так найди способ, как мне отсюда вырваться.

– О, конечно, да без проблем! – смеется Филипп. – Вообразим чисто гипотетически, что я его найду, – за тобой вышлют вооруженную погоню. Без компромиссов. Ты детоубийца, Дэвид, тебя пристрелят не задумываясь.

– Это будет не твоя проблема.

– Еще как моя, черт побери!

– А представь, что все это происходит с тобой, – продолжаю я.

– Что?

– Представь, что ты на моем месте. Что убитый мальчик – твой Адам. На что бы ты пошел, чтобы найти его?

Филипп Маккензи падает обратно в кресло, качая головой, закрывает ладонями лицо и энергично трет его. Затем жмет на интеркоме кнопку вызова охраны.

– До свидания, Дэвид.

– Прошу тебя, Филипп.

– Мне жаль. Правда, очень жаль.

* * *

Филипп Маккензи отвел взгляд, чтобы не смотреть, как охранник уводит Дэвида. После Филипп долго сидел в кабинете один, и воздух вокруг казался ему свинцовым. Он надеялся, что просьба Дэвида о встрече – первая за почти что пять лет заключения – в каком-то смысле хороший знак. Может, Дэвид наконец отважится на поход к психиатру. Может, ему захочется глубже погрузиться в события той ужасной ночи или хоть попытаться выстроить планы на будущее. Пускай даже здесь и после содеянного.

Выдвинув ящик стола, Филипп достал из него фотографию, датированную 1973 годом. На ней запечатлели двух мужчин, а точнее, тупых подростков, одетых в военную форму времен осады Кхешани. Это и были Филипп Маккензи и отец Дэвида Ленни Берроуз. До призыва оба посещали среднюю школу Ревира. Филипп вырос на последнем этаже многоквартирного дома по Сентенниал-авеню. Ленни жил в квартале от него, на Дехон-стрит. Лучшие друзья. Товарищи по оружию. Коллеги-патрульные с пляжа Ревир-Бич. Филипп стал крестным отцом Дэвида, а Ленни – Адама. Их сыновья вместе ходили в школу, а в старших классах их знали как лучших друзей. Все повторялось.

Филипп взглянул в лицо старого друга. Сейчас Ленни лежал при смерти, никто и ничем не мог ему помочь. Его уход из жизни был вопросом времени. На этой старой фотографии Ленни улыбался той самой берроузовской улыбкой, умевшей растопить любое сердце, но вот глаза его, казалось, приковывали взгляд Филиппа.

– Я ничего не могу сделать, Ленни, – сказал он вслух.

А его друг с фотографии просто улыбался и смотрел на него.

Филипп несколько раз глубоко вздохнул. Час был поздний. Скоро закрывать офис. Он протянул руку и снова нажал кнопку интеркома.

– Да, надзиратель? – ответила секретарша.

– Мне нужно быть в Бостоне первым же утренним рейсом.

Глава 4

В тюрьме не бывает тихо.

Я живу в круглом «экспериментальном» блоке, с восемнадцатью раздельными камерами по периметру. Вход в каждую из них до сих пор отгорожен старомодными решетками. Непонятнее всего, почему унитаз и раковина из нержавейки (и да, они приварены друг к другу) установлены возле решетки. В дальних углах наших камер, в отличие от жилищ простых уголовников, есть отдельные душевые. А у охранников под рукой вентили, перекрывающие воду, на случай если вы моетесь слишком долго. Спим мы на монолитных бетонных кроватях с тоненькими, едва не прозрачными матрасами. По углам кроватей приделаны крепежи для четырех фиксирующих ремней. (Лично меня пока что не привязывали.) В меблировку также входят монолитный бетонный стол и монолитный бетонный табурет. В камере есть телевизор и радио, настроенные только на религиозные и образовательные каналы. А единственное окно наружу – это узкая щель в наклонной стене, сквозь которую меня дразнит кусочек неба.

Я лежу на упомянутой бетонной кровати и гляжу в потолок. Мне известен каждый его дюйм. Закрыв глаза, я пытаюсь разобраться в фактах, заново пересматриваю тот день – ужаснейший день, – в поисках чего-то, что я мог упустить. Я сводил Мэттью на детскую площадку у пруда с утками, затем мы пошли в супермаркет на Оук-стрит. Может, там нам встретился кто-то подозрительный? Тогда мне незачем было кого-то подозревать, но сейчас я возвращаюсь в нужный фрагмент памяти и прочесываю его на предмет новых подробностей. Наверняка зря. Вы скажете: тот день должен был запомниться, а все его мгновения – ожить по щелчку пальцев, однако с каждым днем события становятся все более расплывчатыми.

Вот я сижу на скамейке у игровой площадки, рядом с молодой мамашей и ее нарочито современной детской коляской. Та женщина воспитывала дочку, ровесницу Мэттью. Может, она называла мне имя дочки? Наверное, но я его не помню. Женщина была одета для занятий йогой. О чем мы говорили? Не помню. Да и что в этом важного? Кто ж мне скажет? На снимке, который приносила Рейчел, был взрослый мужчина, который держал Мэттью за руку. Может, он наблюдал за нами на детской площадке? Выслеживал нас?

Понятия не имею.

Шаг за шагом я прохожу остаток того дня. Вот я дома. Вот укладываю Мэттью спать. Затем пью. Щелкаю пультом от телевизора. В какой момент я отрубился? Тоже не могу сказать. Помню лишь, как меня разбудил запах крови. Как потом я шел по коридору…

С громким щелчком загораются тюремные лампы, и я вскакиваю с постели, мигом вспотев. Уже утро! Сердце так и ухает в груди. Мне нужно несколько вдохов, чтобы успокоиться.

То, что я видел… та страшная окровавленная куча мяса в пижамке от «Марвел»… Это был не Мэттью. Вот что самое главное. Это был не мой сын.

Разве не так?

В мой мозг потихоньку ввинчивается сомнение. Кто еще это мог быть? Но пока я не позволю сомнениям пробраться внутрь меня, они ничего не дадут. Если я не прав, то выясню это наверняка и в любом случае вернусь туда, где я сейчас. Кто не рискует, тот не выигрывает. Поэтому я говорю себе: прочь сомнения. Пусть останутся лишь вопросы о том, как все