Даун Крик. Близнецы - Эжен Марсэль Страница 4

Я сидел в кромешной темноте и никак не мог разглядеть обстановку вокруг, хотя сомневаюсь, что там было хоть что-то стоящее внимания. А вот слух пришелся как нельзя кстати, и я стал развлекать себя тем, что прислушивался к голосам родителей.

Из их разговоров я понял, что сейчас 1990 год, мой будущий папаша – дантист, а его супруга, то бишь моя маман – одновременно его ассистентка и секретарша в целях экономии средств. Однако дело было не только в бережном отношении к семейному бюджету – родительница оказалась страшной ревнивицей, да такой, что Отелло – младенец по сравнению с ней в этом вопросе.

В молодости мать можно было бы назвать обладательницей приятного уху сопрано, если бы не обилие фальшивых нот в её попытках подпевать радио. Со временем я научился распознавать оттенки голоса матери в зависимости от настроения. Когда она обращалась к мужу, тональность понижалась, и тембр становился мягким и бархатистым. Она, без сомнений, любила супруга. Но стоило матери завести беседу с мало-мальски красивой женщиной или неприятным ей человеком, как её голос становился строгим с угрожающе нарастающими визгливыми нотками. Это знание мне ой как пригодилось в детстве. Благодаря ему я умело избегал патовых ситуаций, лишь услышав ту или иную интонацию матери.

Отец, равно как и сейчас, разговаривал абсолютно со всеми спокойным баритоном. Он на удивление неконфликтный и невозмутимый человек, учитывая истеричность и стервозность жены. Меня всегда мучал один вопрос: «Что он нашёл в моей маман?» Они разные, как вода и масло. Отец большую часть времени предпочитает молчать, разговоров ему хватает на работе. Но когда обращается к супруге, в его голосе автоматически появляется успокаивающая интонация. Тогда я не знал имён родителей: между собой они называли друг друга «дорогой» и «дорогая», а посторонние к ним обращались как к «миссис и мистер Твинн».

Спустя некоторое время я обнаружил, что моя камера в утробе матушки не одноместная. Однажды, размышляя о внешности родителей, я услышал приглушённое хихиканье. Даже неспособность вспомнить, кем я был, не взволновала меня больше, чем этот звук.

– Ты кто? – зачем-то шёпотом спросил я.

– Естественно, я твоя сестра, кто ж ещё? Возможно, даже близнец. Родимся – увидим. – Уже тогда А́ва отличалась рассудительностью, а я тугодумием в её присутствии.

– Сестра? Так ты женского пола?

– А что тебя так сильно удивляет? По-твоему, мир состоит преимущественно из мужчин? – В голосе появились прохладные нотки.

– Нет, что ты. – В тот момент я испугался, что обидел её, и она исчезнет. – Это я ляпнул, не подумавши. А где ты?

– Там же, где и ты. В утробе нашей общей матери, как ты её зовёшь, истерички.

– Но я тебя не вижу. Ты реальна? Может, ты голос в моей голове, рождённый одиночеством?

– Дурачок, ты меня не видишь, потому что между нами стенки пузырей. У нас у каждого своя отдельная «комната».

– А почему я тебя раньше не слышал? – резонно, как мне казалось, спросил я.

– Не видела причин подавать голос. Ты так занимательно размышлял о смысле бытия, так беспокоился о своём развитии, что не хотела тебе мешать. К тому же в отличие от тебя, я люблю не думать, а спать, как и положено эмбриону.

– Ты что, можешь читать мои мысли? Откуда так много знаешь обо мне и о развитии плода?

– Слушай, у тебя точно мозг до конца сформировался? Ты же, получается, как минимум вторую жизнь начал, а элементарных вещей не догоняешь. Мы с тобой из одной яйцеклетки, то есть генетические копии. И хотя мозг, слава богу, у каждого свой, но я знаю всё, что знаешь ты, и чувствую всё то же самое, что и ты. И да, если захочу, то могу прочитать твои мысли.

И тут же я услышал внутри головы её голос: «Привет, можно и так общаться, но предпочитаю более цивилизованный способ». Именно в этот момент, я понял, что буду её любить вечно и охранять от любых бед, даже ценой собственной жизни.

– Круто, – поражённо прошептал я. – А ты тоже родишься не впервые?

– Думаю, в первый раз.

– А откуда ты тогда знаешь столько слов и их значений?

– Вот болван! – Внезапно рассердилась сестрёнка. – Из твоей башки, откуда же ещё?

– А, точно. Всё никак не могу привыкнуть к нашей связи. Но согласись, это странно, что я совсем недавно был другим человеком, жил, имел семью, умер в конце концов, а ты чиста, как лист бумаги.

– Не вижу ничего странного, – самоуверенно произнесла «возможно близняшка», – ты, насколько я поняла из обрывков твоих воспоминаний, вероятно, чего-то натворил или, напротив, не доделал. Вот и пришлось тебя срочно реинкарнировать. А я новая незапятнанная душа, может даже, приставленная вернуть тебя на путь истинный. Ладно, давай заканчивать на сегодня знакомство, я что-то спать снова захотела.

– Я ещё услышу тебя?

– Конечно, глупый. Не волнуйся. – Мне показалось, что она усмехнулась. – И совет: сильно не дёргайся и не волнуйся. Иначе ты снизишь уровень прогестерона нашей, ещё раз напоминаю, общей матери, из-за чего мы рискуем покинуть её уютное лоно раньше срока без шансов на рождение.

– Хорошо, – пробурчал я, немного уязвлённый неожиданной отповедью.

Ведь она не сама по себе такая умная, а благодаря именно моим воспоминаниям. Но через мгновенье радость от общения победила краткое недовольство, и я с любопытством спросил:

– Можно последний вопрос? У тебя есть имя? Ты как-нибудь себя называешь? Я своё, как ты знаешь, не помню.

– Если бы ты не был таким сексистом и внимательно слушал разглагольствования нашей маменьки, то знал бы, что она хочет назвать меня А́вой в честь любимой актрисы. А зачем тебе всенепременно вспоминать своё старое имя? Ты можешь придумать новое.

Поразмыслив, я ответил:

– Тогда зови меня А́дам.

С этих пор А́ва всегда была права, а я молча её обожал и мечтал поскорее появиться на свет.

Теперь меня ещё больше интересовало, как выглядят наши родители, поскольку от этого зависел будущий облик А́вы. По голосу мать мне представлялась высокой худощавой блондинкой в цветастом платье и почему-то с соломенной шляпкой на голове. Отец – чуть ниже её, полноватым усатым шатеном в сером костюме-тройке, у которого вечно отсутствует пиджак и галстук. Сестра не соглашалась, утверждая, что «они не могут выглядеть как парочка сельских жителей». Мы даже поспорили, и А́ва, конечно же, выиграла. После нашего рождения выяснилось, что Мэри Твинн – миниатюрная шатенка с безупречным вкусом в выборе одежды, а Чарльз Твинн – высокий атлетического телосложения