Рассказы о следователе Колосове - Георгий Иванович Кочаров Страница 4

«Совпадение это или нет?.. — думал Колосов. — Справку, очевидно, составила сама Борткевич: почерк ее. Но почему из тысячи московских улиц она вписала в штамп именно эту Рыбинскую улицу? Возможно, это первое, что пришло ей в голову. Но почему именно это, а не другое название пришло первым? Не потому ли, что Борткевич как-то связана с этой улицей?»　

— Проверить все надо, — вслух подытожил Колосов свои рассуждения. Вызвав машину, он отправился в Сокольники.　

Машина остановилась у дома № 1 по Рыбинской улице. Медленно поехали к дому № 27. Но такого не оказалось. На Рыбинской улице было всего девятнадцать домов.　

Колосов стал показывать фотографию Борткевич дежурившим дворникам, но те пожимали плечами и отрицательно отвечали на его вопросы. Однако последний из них высказал предположение, что, может быть, члены комиссии содействия знают такую гражданку.　

Через день Колосов входил в красный уголок, где заседал совет комиссии.　

Когда Колосов вошел в большую квадратную комнату с высоким потолком, на него никто не обратил внимания. Присутствующие бурно обсуждали вопрос о подготовке домов к зиме. Пришлось набраться терпения. Но зато потом…　

— Товарищи, приступим ко второму вопросу. В комиссию содействия, а также в милицию, — председательствующий кивнул в сторону участкового уполномоченного, — от жильцов дома номер восемь поступило заявление, в котором они просят принять меры в отношении гражданина Семенова А. Ф. и его сожительницы, фамилия которой нам, к сожалению, не известна. Семенов нигде не работает, пьянствует и устраивает в квартире скандалы. Не скромней ведет себя и его сожительница. Вечерами к ним приходят гости и почти до утра не дают отдыхать соседям.　

— Вы меня извините, товарищи, — воспользовался паузой Колосов, — что я без вашего ведома пришел сюда и, тем более, перебил председательствующего.　

Только теперь присутствующие обратили на него внимание.　

— Я следователь городской прокуратуры, и у меня есть также очень важный вопрос, который, возможно, связан с заявлением жильцов дома номер восемь. Из вас, наверное, кто-нибудь знает в лицо сожительницу Семенова. Может быть, она и есть эта гражданка? — И Колосов показал членам комиссии фотографию Борткевич.　

Ее узнали.　

По просьбе Колосова розыскная группа во главе с Сергеевым устроила в доме засаду, и уже вечером Борткевич была задержана.　

Как оказалось, она поселилась у своего давнего знакомого, который, обрадовавшись большому «приданому», согласился на ней жениться.　

В кабинете Колосова «самоубийца», размазывая по лицу слезы, смешанные с краской для ресниц, долго рассказывала, как она задумала похитить крупную сумму денег и скрыть свое преступление.　

— Это все я уже знаю, — заметил Колосов, когда Борткевич закончила свой рассказ. — Скажите мне только, почему именно в Дорогомилово вы отвезли свое старое пальто?　

Борткевич снова всхлипнула.　

— Да там же, неподалеку, я купила в комиссионном новое, а старое отнесла на берег и положила на песке. Думала, теперь обязательно поверят, что я утопилась…　

— Точнее не положила, а бросила с обрывчика, — заключил Колосов. — Впрочем, это не имеет большого значения.　

ЧЕРНЫЙ ДЕНЬ РОСТОВЩИКА РЯБИНУШКИНА

Делец Тарковский признался в преступлении полностью. Да, он действительно занимался частнопредпринимательской деятельностью по производству «антикварных» ваз и похоронных урн; да, он делал деньги из воздуха, обманывал государство и многих граждан. Не хотел Тарковский говорить только одного: где взял шесть тысяч рублей, которые поначалу понадобились ему для широко поставленного «дела».　

— Александр Иванович! — отвечал он неизменно старшему следователю Колосову. — Я прошу вас об этом меня не спрашивать. Слово, что я их не украл.　

— Но согласитесь, Тарковский, мне трудно поверить вашему слову. Надеюсь, вы не забыли, как полторы недели тому назад давали слово, что сами разрисовывали свои урны. Однако рисунки оказались лишь ловко изготовленными переводными картинками. Потом вы давали слово, что у вас никогда не было дачи, а их оказалось две, потом…　

— Вы правы, Александр Иванович, мне трудно поверить, но на этот раз я говорю правду. Да и инженер Левин, если угодно, подтвердит.　

— Кто, кто? — переспросил Колосов. Он впервые слышал эту фамилию.　

Тарковский смутился.　

— Кажется, я сболтнул лишнее. В общем, Александр Иванович, я сказал правду. Деньги мною получены честно, но от человека не совсем честного. Я не раз у него брал крупные суммы. Он, видите ли, ростовщик-профессионал.　

Колосов искренне удивился:　

— Ростовщик? Неужели эти типы еще есть?　

— Есть, Александр Иванович. Ведь есть же до сих пор частники-предприниматели, — и Тарковский, невесело улыбнувшись, кивнул на постановление о привлечении его в качестве обвиняемого, в котором он так и именовался.　

— Есть, — еще раз повторил Тарковский, — а этот экземпляр какой-то особенный…　

И Тарковский рассказал все, что знал о ростовщике Рябинушкине.　

— А кто же все-таки Левин? — спросил Колосов.　

— Ах, да. Левин — мой знакомый по дому, инженер. В тот день, когда Рябинушкин дал мне шесть тысяч, взяв расписку, что я ему должен уплатить через год за какие-то краски десять тысяч, Левин тоже был. Он закладывал одну золотую десятку. При нем Матвей Матвеевич, так Рябинушкина зовут, взял с меня слово, что я никогда и никому ничего не скажу о наших делах. Поэтому я и не говорил вам раньше.　

Так, почти случайно, возникло дело о крупнейшем ростовщике Рябинушкине, едва ли не последнем представителе этого гнусного промысла.　

Ежедневно на Зацепский рынок приходил пожилой человек, чтобы купить несколько картофелин и пол-литра молока. Его хорошо знали приезжавшие на рынок колхозники. Их удивлял не странный вид ежедневного посетителя, круглый год в любую погоду не снимавшего шапки и стоптанных валенок, — к этому уже привыкли, — а его страсть торговаться из-за каждой копейки.　

Несчастный вид этого покупателя неизменно вызывал жалость у продавцов, и, как только он приближался, они сразу сбавляли цену. Но все равно начинался торг.　

Некоторых эта манера торговаться возмущала: уж слишком мелочным был старик; другие, наоборот, сочувственно относились к нему, очевидно, забытому и родными и близкими.　

Но никто и не догадывался, что покупатель этих нескольких картофелин ворочал десятками тысяч рублей. Это и был Матвей Матвеевич Рябинушкин.　

Колосов уже многое знал о Рябинушкине. Знал, что он занялся ростовщичеством еще в 1913 году, когда начинал свою карьеру мелким служащим частного банка; знал, что тот за долгие годы обобрал не одного доверчивого человека, обращавшегося к нему в трудную минуту; знал, что Рябинушкин ссужал крупные суммы дельцам и спекулянтам и что, обладая значительными средствами, жил впроголодь.　

Колосов нисколько не удивился, увидев перед собой небритого, неопрятно одетого человека в стоптанных валенках. Не удивила его и убогая обстановка комнаты.　

— Ознакомьтесь, Рябинушкин, с постановлением об обыске, — сказал Колосов. — Разъясняю вам, что