Тайна серебряного креста - Марина Серова Страница 26

распевки, доносящиеся порой даже на улицу. Воздух вибрировал от незримых нот. Рядом, в уютном скверике с бюстом самого Михаила Глинки, чье имя носит улица, летними вечерами студенты устраивали импровизированные концерты. Первые этажи старинных зданий занимали храмы для посвященных: узкоспециализированные магазинчики нот и струн, мастерские по ремонту капризных скрипок и массивных роялей, антикварные лавки, где среди пыльных фолиантов можно было отыскать раритетную партитуру или портрет забытого композитора. Даже немногочисленные кафе здесь старались не нарушать акустическую идиллию – интерьеры в темном дереве, приглушенный свет и непременная классическая музыка вместо поп-хитов. «Улица Муз» была оазисом, святилищем, где время текло в такт метроному, а главной валютой были талант и преданность искусству.

Дорога была застроена старинными особняками и достойными доходными домами конца XIX – начала XX века. Никаких высоток – лишь два-три этажа подчеркнутой солидности. Каждый фасад был уникальным холстом: потрескавшаяся, но все еще изящная лепнина, кованые балкончики, похожие на кружево, высокие окна в резных наличниках. Каждый дом имел свое лицо, свою историю, запечатленную в кирпиче, штукатурке и времени. Несмотря на близость к шумному центру, здесь царила поразительная, почти звенящая тишина и спокойствие. По тротуарам, усыпанным ковром пожелтевших листьев вековых лип, размеренно прогуливались пожилые дамы с изящными тростями, студенты с громоздкими футлярами контрабасов или виолончелей за спиной, профессура в безупречно строгих костюмах. Все дышало академичностью, достоинством и легкой благородной отстраненностью от суеты города. Все, кроме моих нервов, натянутых, как струны контрабаса.

Такси остановилось у дома номер семнадцать. Особняк Станислава Борисова идеально вписывался в ансамбль «улицы Муз». Не самый большой, но исключительно представительный. Сложенный из темно-красного, словно спеченного временем кирпича, он эффектно контрастировал с белоснежными деталями: наличниками, карнизом сложного профиля и угловыми рустами. Высокие окна второго этажа завершались изящными арками. Особенно выделялось одно – витражное, с абстрактным узором из цветного стекла, игравшее в лучах осеннего солнца. Перед домом, отгороженный кованой оградой с тонким узором, располагался небольшой, но безупречно ухоженный палисадник. Сейчас, поздней осенью, в нем еще держались пышные кусты темно-бордовых и бронзовых хризантем и вечнозеленые шары самшита. Массивная дубовая дверь с тяжелой медной ручкой и лаконичной табличкой «17» выглядела солидно. Дом казался ухоженным, дорогим, дышащим спокойной уверенностью и неспешным течением времени. «Типичное гнездо старой интеллигенции или успешного маэстро», – подумала я, вспоминая свои прошлые впечатления от района. Здесь жили те, кто посвятил жизнь музыке, истории, знаниям. Или те, кто хотел выглядеть таковым. Но сегодня эта аура благородного покоя лишь усиливала ее подозрительность. Подозрительность, обостренная угрозами «Серафима», заставляла видеть в этих стенах не романтику, а возможные укрытия, в этих высоких окнах – не любование видом, а наблюдательные посты. Тишина улицы казалась зловещей, таящей неведомые слухи и старые тайны.

Я глубоко вдохнула воздух, в котором смешались запах прелых листьев, сырости и… музыки. Едва мой палец нажал на кнопку массивного звонка, сквозь толстую дверь донеслись приглушенные печальные звуки фортепиано. Знакомый мотив сжал мое сердце – это была мелодия из последнего спектакля Алисы, ее «прощальная» ария Джульетты. Звуки лились изнутри дома, где ждал Станислав Игнатьевич. Человек, знавший Алису. Человек, игравший сейчас ее прощальную песнь. Праведный путь вел меня сквозь эту дверь – к следующей ноте в трагической симфонии правды.

Дверь открылась не сразу. Музыка оборвалась на высокой незавершенной ноте, повисшей в воздухе вопросительным эхом. Показался Станислав Борисов.

Он предстал передо мной человеком, явно сломленным временем и горем. На вид ему было около шестидесяти, но сейчас он казался гораздо старше – бледная, почти прозрачная кожа с сероватым подтоном была натянута на резкие скулы, оттеняя глубокие резкие борозды у тонких, плотно сжатых губ и веер морщин у внешних уголков его светло-карих глаз. Эти глаза, вероятно, когда-то живые и проницательные, сейчас были мутными, потухшими, с расширенными зрачками и красными прожилками на белках, храня следы недосыпа или слез. Темные ввалившиеся полукруги под ними придавали лицу болезненное, почти трупное выражение, которое не смягчали две вертикальные складки, резко прорезавшие лоб между бровей. Его седые, почти белые густые волосы были небрежно зачесаны назад и слегка всклокочены на макушке, несколько прядей беспомощно спадали на высокий интеллигентный лоб, где четко виднелись вдавленные следы от очков. Высокий и худощавый от природы, Борисов стоял ссутулившись, плечи согнуты под тяжестью невидимого груза, спина сгорблена, а длинные узловатые пальцы музыканта беспомощно повисли вдоль тела. Дорогой темно-бордовый кардиган из тонкой шерсти был помят, рубашка цвета хаки вытянута на шее, а темные брюки с четкими стрелками имели легкие заломы на коленях. Стоптанные замшевые тапочки на ногах завершали образ человека, переставшего заботиться о внешнем виде, чья дорогая одежда лишь подчеркивала глубину его кризиса. Он выглядел не просто уставшим – он выглядел выжатым, изможденным до предела.

Увидев меня, он сделал явное, почти физическое усилие над собой. Плечи расправились на миллиметр, спина выпрямилась насколько возможно. Он попытался натянуть слабую безжизненную улыбку, которая лишь глубже прорезала морщины и подчеркнула немую тоску в его потухших глазах.

– Татьяна Александровна? – Его голос звучал непривычно хрипло, тихо, с легкой осиплостью, будто он долго не говорил вслух или его горло сдавила невидимая рука горя. Он отступил в глубь прихожей, жестом приглашая войти. – Проходите, пожалуйста. Извините за… – Он неопределенно махнул рукой, охватывая взглядом пространство за собой, где на темном полированном дереве тумбочки лежала рассыпанная пачка нот, а посреди коридора одиноко валялся мужской ботинок. – …за беспорядок. И за себя. Не в форме сегодня.

Мой взгляд скользнул мимо него в прихожую. Беспорядок был не катастрофическим, но нетипичным для такого дома. Все лишь подтверждало первое впечатление: Станислав Игнатьевич Борисов, уважаемый маэстро, был сломлен. Осталось понять – горем ли по ученице или чем-то иным, более опасным? И какую роль в этой симфонии отчаяния играла прощальная ария Джульетты, звучавшая за мгновение до моего прихода?

– Чай предложить? Или кофе?

– Кофе, спасибо, – ответила я, следуя за ним по коридору в гостиную.

Гостиная соответствовала дому: высокие потолки с лепниной, темный паркет, натертый до зеркального блеска, стены, увешанные старинными гравюрами и фотографиями в тяжелых рамах – в основном театральные сцены прошлых лет, портреты композиторов. Но среди них, словно яркие ноты на строгом нотном стане, выделялись фотографии Алисы. Они висели не кучно, а были бережно вплетены в общий ансамбль, словно всегда принадлежали этому месту. От школьного возраста: снимок, где девочка лет десяти с двумя косичками и озорной улыбкой держит в руках первую в своей жизни скрипку, явно не по размеру. Через юность: подросток лет пятнадцати в строгом