Бригадир - Стоун Пайпер Страница 26

Когда-то и здесь была окраина города, и улица напоминала Заводскую: низенькие горбатые домишки стояли нахохлившись, поглядывая на мир подслеповатыми оконцами с пугливой настороженностью. Ухабистая дорога сверкала десятками луж и лужиц, тротуары осели, местами разрушились, и булыжины зло скрежетали под ногами прохожих. Улице этой оставалось жить совсем недолго, месяца три, за ее спиною уже высились новые трехэтажные дома, давя окружающее своим величием.

— Вон в том, — остановилась Клавдия, показывая на один из домов. — На втором этаже моя квартира. С ванной, с газом! Уже полы настилают. Как раз к новому году управятся. Ох, и заживу тогда!

В конце улицы стоял длинный угрюмый барак, срубленный из бревен, с въевшимся солнечным загаром по фасаду. Сначала в нем жили строители комбината, затем барак перешел к текстильщицам. Клавдия завела Татьяну в узкий коридор, совершенно глухой, похожий на вход в бомбоубежище, смутно освещенный несколькими электрическими лампочками. Справа и слева по коридору тянулись двери. Около одной из них, где-то в конце коридора, остановились. Сухо щелкнул замок, и Татьяна вошла в комнату.

— Садись, Танечка, я чай поставлю, — сказала Клавдия. — Посмотри пока альбом. Тут такие есть фотографии… — и рассмеялась.

Татьяна успела заметить, что комната служила одновременно столовой, спальней и кухней, и боковая дверь, обитая газетами, видно, никогда не открывалась. Альбом в самом деле хранил интересные фотографии. На одной была деревня: скопище домиков под соломенными и камышовыми крышами. Сразу пришла на память Каменка: лето, жара, треск кузнечиков в траве, запах мяты. А весною — талые запахи земли, безотчетная радость при виде первых ростков, лопающихся почек. И желание: жить, жить! — долго, долго; птицей подняться над землей, кружить, купаться в солнечном разливе. Потом пасть в траву, валяться в зеленях васильков и ромашек, пьянея от солнца, хрустящего под телом разнотравья, от безотчетной любви к кому-то, тайно выношенному в девичьих сумасбродных мечтах.

— Семь лет мне было, — сказала Клавдия, вытаскивая из середины альбома фотографию. — Худющая, кости да кожа! А это брат, в Донбассе работает… Мама; скоро приедет, как только квартиру получу… Смотри, а я быстро переоденусь.

— Что же ты засиделась, — неожиданно спросила Татьяна, глядя на голую до пояса Клавдию.

— Ты про замужество?

— Да.

— Засиделась вот, что поделаешь. Сначала все куражилась над парнями, а потом…

«Груди-то бабьи, — подумала Татьяна, — ровно у кормящей».

Клавдия не досказала, что было «потом». Повернулась к Татьяне, торопливо оделась, как бы стыдясь стороннего человека. Вроде не поставила, а сунула на стол тарелку с печеньем, сахарницу, чашки, каемчато позолоченные по верху. Села напротив, плотнее запахивая рукой отвороты халата. Но как только убрала руку, отвороты снова обессиленно упали, открывая от шеи угольник полнеющего тела.

— Мне уже двадцать шесть, — к чему-то сказала Клавдия, разливая по чашкам чай.

— Неужели двадцать шесть? — переспросила Татьяна, хотя нисколько не удивилась ее словам. — А на вид не дашь. У тебя лицо молодое. — Она сказала правду. Лицо у Клавдии было свежее, со слабо проступающим румянцем на щеках. Темные живые глаза и темные жесткие волосы делали его бодрым и энергичным.

— С кем это ты? — спросила Татьяна, вытаскивая из альбома фотографию. Клавдия была снята в рост, около, тумбочки с искусственными цветами — типичный снимок деревенских фотографов. Рядом сидел на стуле сухой мужчина с залысинами на голове. В руке у мужчины папироска.

— Был один, да прокис, — мельком взглянула на фотографию Клавдия. — Кандидат в ухажеры.

— Не любила?

— Его что ли?.. Не знаю. Забыла уже.

— Как же можно забыть, если любила.

Клавдия на миг повернула голову, взглянула на, дверь. В коридоре слышалась возня и детские голоса.

— Душу он из меня вымотал. Два года канителились. Жену обещал бросить, и бросил бы, только слово стоило мне сказать. Да какой толк связываться… И выгнала. Раз пять приходил после, скулил у окна.

— Может, зря? — переспросила Татьяна.

— Думала зря, всякое думала. Теперь не раскаиваюсь. Чего доброго, связала бы жизнь с чучелом и сидела на приколе. Запросто. — И призналась: — Сейчас у меня хороший есть. Покажу как-нибудь. Холостой, обходительный. На Новый год свадьбу сделаем, если квартиру дадут. Договорились полностью. Не хочу я его сюда тянуть, в свою одиночку, разлюбит еще чего доброго. А в новой квартире сразу обстановку разную купим, честь по чести.

— Любишь его?

— Невозможно! Как встретимся, язык заплетается. Ужасно обходительный. Уж этого я не упущу, сама буду бегать к нему под окна, если прогонит. Я гордая, Танечка, в чем надо. Но тут через любую гордость ногами перейду.

Дождь все шел. Мокрые кустики под окном зябко вздрагивали на ветру, роняя на землю крупные дождевые слезы. Опутанные веревками для сушки белья, они походили на детей, забытых родителями на детской площадке, откуда они могли уйти только со старшими. И кустики терпеливо ждали, пугливо протягивая друг другу еще не окрепшие ветви. Татьяне тоже захотелось рассказать, что и у нее есть человек, очень хороший, да трудно гадать, что выйдет из этого. У нее же муж, дочь. Если бы раньше встретилась с Василием, без дум пошла бы за ним. Клавдия свободна, потому и счастлива.

— Ты мне никогда не говорила о своем муже, — сказала Клавдия.

Татьяна промолчала, подвинула чашку с чаем.

— Если не хочешь, не рассказывай. Кому удовольствие говорить о семейных неприятностях. Не потому, что он… там, в тюрьме, а просто… Плохо одной, понимаю. За мной тут как-то один недавно приударил. Куда там! — цветы носил, шоколадки, как министр какой. Стеснялась я его невозможно. Хоть и не нужен, а не отказывала, приятно все-таки, что кто-то около тебя вертится. В кино раза два водил. Сижу, а от него такие духи идут — фильма не видно. Все о звездах рассказывал, как лунатик. Такая звезда есть и такая; до одной миллион километров, а до другой миллион и двести четырнадцать тысяч. Уморит, думаю, своей ученостью. Однажды говорит: советуют друзья ехать ему в академию, да он отказался, из-за меня, оставить не может. Рассчитывал, что я на жалость клюну. Мне его и в самом деле жалко стало. Пропадет, думаю, ученая голова из-за бабы. Да не успела толком разжалобиться. Каблук однажды у туфля сломался, пошла ремонтировать, а около вокзала в будке мой звездочет сидит. И табличка: «Мастер по мелкому ремонту обуви». Ах ты, черт, такое зло взяло! Нарочно пошла вечером на свидание, как условились: не явился… Вот и верь им. Все на одну колодку, как сапоги, только размером разные.

— Он же тебя не мучил, — сказала Татьяна. — Как тот.

— Зато обманывал.

— Это другое дело.