Писатели и лжецы - Кэрол Гудмэн Страница 24

– Латинский клуб! – хором воскликнули мы с Йеном и пустились в ностальгические воспоминания о турнирах и конкурсе «Сертамен», который, как пришлось объяснить Анике, был неким аналогом «Своей игры» на материале античности.

– Вот ботаники! Вы, наверное, носили тоги?

– Разве ты не знаешь, – насмешливо отвечала я, – что женщины не носили тоги…

– Они носили накидки столы, – закончил за меня Йен. – Это я носил тогу. Я сшил себе ее из простыней.

Но даже больше, чем любовь к древнему миру, нас сближало бремя ожиданий наших отцов. Мне казалось, что хотя бы отец Йена должен радоваться желанию сына стать писателем, но в действительности он был настроен против этого еще более решительно, чем мой. «Куда там! – вздохнул Йен однажды вечером, когда мы втроем попивали узо в Гроте Муз. – Отец говорит, что это самый плохой на свете способ зарабатывать на жизнь. Если я не смогу стать преподавателем в колледже, то должен стать бухгалтером или государственным служащим. Хоть что-нибудь, чтобы пенсию платили».

– Вам двоим нужно написать сериал о греческих богах, – посоветовала нам Аника.

– Это уже сделал Рик Риордан, – ответили мы одновременно.

Но в те долгие солнечные дни и лунные ночи мы сочиняли истории о богах и богинях, нимфах и фавнах, которые, казалось, бродили по лесам и рощам и плавали рядом с нами в уединенных бухтах. Было ощущение, что боги где-то близко и что наша любовная история вписана в древний пейзаж…

Я резко останавливаюсь, словно очнувшись ото сна, и оглядываюсь по сторонам. Мы свернули с тропинки, идущей по горному хребту, и очутились на круглой поляне, окруженной оливковыми деревьями с гладкими коричневыми ветвями. Земля покрыта белыми цветами в форме звезд. Наполовину скрытая ими мраморная девушка, склонившись над источником, набирает ладонью воду. Когда-то мы называли ее Персефоной, потому что цветы на поляне – это асфодели, которые, как и Персефона, ассоциируются с подземным миром. Это было наше любимое место свиданий.

– Порой мне казалось, что это место мне приснилось, – произносит Йен так тихо, как будто мы стоим в церкви.

Я оборачиваюсь к нему и какое-то мгновение в трепещущей серебристо-зеленой тени оливковых деревьев вижу того мальчика, с которым встречалась здесь пятнадцать лет тому назад.

– Может быть, это приснилось нам обоим, – начинаю я, – и может быть, мы сможем вернуться в тот…

Но я не успеваю договорить: снизу доносится чей-то вопль. Йен быстро оборачивается туда и всматривается сквозь листву.

– По-моему, это Билл, – говорит он.

Он начинает спускаться по крутому лесистому склону. Я следую за ним; ноги скользят по сухим сосновым иглам и рыхлой земле. Дождя не было десять дней, по словам Йена. Откуда он это знал? Действительно потому, что был на соседнем острове? И почему он так хорошо помнит эту тропинку – через пятнадцать-то лет? Или он был здесь совсем недавно? Заметив внизу отблески моря, я ловлю себя на мысли, что, если бы я споткнулась и полетела с этой кручи в море, Йен мог бы легко объяснить, что я погибла, спеша на помощь Биллу и Сиднею.

Я не падаю. Но когда мы выбираемся на площадку над святилищем, я вижу, что в Храме Эриды совершено еще одно жертвоприношение. Билл лежит ничком на земле. Йен добегает до него первым и переворачивает. Я с облегчением слышу, как Билл издает стон, и вижу, что он открывает глаза.

– Что случилось, приятель? – спрашивает Йен, помогая Биллу сесть и осторожно осматривая его затылок.

– И где Сидней? – Я опускаюсь на колени и протягиваю ему свою бутылку с водой.

– Похоже, он меня ударил… – хрипит Билл между глотками воды. – Мы поспорили. Он сказал, что это была классическая история об убийстве в стиле золотого века детектива и он все вычислил… в том числе кто такая на самом деле секретарша Деспина Утис… и что мы все умрем, если не уберемся с острова. Он хотел спуститься к бухте и поискать лодку, потому что якобы, когда мы были здесь в прошлый раз, там в пещерах была спрятана лодка. Я говорю: надо дождаться полиции, – а он говорит: не будь идиотом, полиция не приедет. – Он переводит взгляд с меня на Йена. – Они приедут?

Йен отрицательно качает головой.

– Телефон и радио сломаны. Помощи ждать не приходится.

– Откуда Сидней это знал? – спрашиваю я.

– Из телесериала «Тайна запертой комнаты 101». – Билл трогает затылок и морщится. – А потом показал на море и говорит: «Смотри!» – и когда я, как идиот, посмотрел туда, он ударил меня по голове.

Я поднимаюсь на ноги и подхожу к краю скалы. Оказавшись на краю, я чувствую, как здесь опасно, и чувствую, как по спине бегут мурашки. Оглянувшись, я вижу, что Йен сосредоточенно вытирает кровь с головы Билла и они не обращают на меня никакого внимания. Я поворачиваюсь обратно к морю, смотрю на раскинувшуюся внизу восточную бухту и вижу метрах в пятнадцати от берега маленькую лодку, а в ней на веслах человека в желтой ветровке.

– Куда это он направляется? – говорю я. – Ближайший остров в двадцати милях отсюда. Он никогда не доберется туда на весельной лодке.

– Тем более на этой, – соглашается Йен. – Смотри, как низко она сидит в воде. Она набирает воду.

Не успеваю я ответить, что он прав, как Йен бросается вниз по склону к бухте. Вероятно, он собирается дождаться Сиднея и схватить его, когда тот выберется на берег. Ведь Сидней наверняка поплывет к берегу, когда поймет, что его лодка тонет. Но спустившись к бухте и посмотрев на море, я вижу, что его лодка теперь еще дальше от берега и ниже сидит в воде.

– Неужели он не понимает, что она тонет? – спрашиваю я у Йена, стоящего у кромки прибоя.

– Но он же не понял, что не стоило брать лодку, которую, скорее всего, оставил убийца. А ведь в какой-нибудь своей рецензии он наверняка посмеялся бы над таким глупым поведением. Лодка, видимо, испорчена. Смотри, он перестал грести. Наверное, увидел, что набирает воду.

Я складываю ладони рупором и кричу:

– Сидней! Вернись! Ты тонешь!

Тот резко поднимает голову и смотрит в мою сторону.

– Ты! Это ты! – кричит он и, вместо того чтобы грести к берегу, продолжает грести в открытое море, к выходу из бухты, где высокие волны разбиваются об острые скалы. Я вспоминаю, что говорила Элени о подводных камнях и коварных течениях в восточной бухте.

– Что он делает, черт побери? – ругается Йен. – И что он имел в виду, когда говорил: «это ты»?

– Понятия не имею, – отвечаю я, но