Искатель, 2006 №8 - Станислав Васильевич Родионов Страница 22

стены крушить. Да баба, она баба и есть — не знает толком сама: то ли за отца мстить собралась, то ли мужа себе хорошего урвать, пока идет такая пляска. Вот и говорит: «Откупиться, гады, даже не пытайтесь! Хоть в мужья мне чистокровного аса предлагайте. Да не любого, за любого не пойду! Умного давайте!» Мы смекнули что к чему, того ей предлагаем, этого… Она: «Не, я их первый раз вижу. Дураки, поди». — «Да ты же никого из нас не видела ни разу! — возмутились. — Как мы ум-то тебе докажем?!» — «А вот давайте, кто меня рассмешит…» Мы поначалу приободрились, стали посылать ей лучших ораторов и философов. Такие шутки отмачивали, что сами от смеха чуть со стен не валились. А Скади даже не улыбнется, смотрит тупо и обиженно, и видно, как постепенно терпение теряет. Вот тут-то все концы на Локи и сошлись. Ведь это он всю кашу заварил. А, вы же не знаете. Где-то за полгодика до этих дел собрались мы, асы, на пикничок, мяско жарить стали, а Тьяцци-орел давай у нас эти самые шашлычки таскать. Ну, Локи и оттянул его плеткой. Тьяцци осерчал, подхватил его за шкирку и понес. Так и скрылись они, родимые, в голубой дали. С месяц Локи видно не было, потом приходит. Пешком. Ободранный весь. Сбежал, говорит. Ну, сбежал и сбежал, вполне в его духе, и не из таких переделок выкарабкивался. Ладно, потянулась жизнь своим чередом. И настало время нам, асам, отправляться в сад Идуин за ее золотыми яблочками, благодаря которым мы вечно живые и молодые. Приходим: ни Идуин, ни яблочек. Деревья голые стоят. Переполошились, стали дознание вершить, и выясняется, что Локи-де нашел где-то в лесу такую же яблоньку и водил Идуин на нее смотреть. С тех пор волшебницу никто не видел. Ага. Мы, значит, Локи спиной к стене, топор под горло, ну, сознался он, что не сбежал тогда от Тьяцци, а пообещал за свое освобождение яблочки и Идуин. Привет, говорим, парень. Как отдал, так назад и заберешь. Вперед, без яблок не возвращайся. Ушел, понурый такой. Недельки через две смотрим — возвращается. Бегом. Идуин у него под мышкой ногами в воздухе сучит, вырывается — несолидно, дескать, так красавиц возвращать. Яблоки из подола на дорогу валятся. А за ними Тьяцци-орел крылами воздух взбивает. Ну, мы что? В гиканье, посвист, арбалеты — по ветру и здоровенный болт орлу под гузку. В общем, откукарекался Тьяцци.

Нимфы упоительно смеялись, довольные. Знали бы они, как кусаются волшебницы, какие они тяжелые, и какие следы оставляют орлиные когти на спине. Ободренный Хеймдаль продолжал:

— Ладно. Вот, значит, Скади под стенами хмуро на наших скоморохов поглядывает да таран из руки в руку перебрасывает. А шутников у нас все меньше и меньше. Вот тогда-то все медленно оглядываются на Локи и пальчиком его: иди-ка сюда, дружище. Видишь вон ту хиленькую очередь комиков? Становись в конец. Локи поругался, поплевался, но к очереди пристроился. На лице прямо-таки работа мысли проявилась. И вдруг как заорет: «Эврика!» Архимед аж из своей ванны высунулся, плюнул и назад плюхнулся, да вдруг давай за Локи повторять и прыгать в этой ванне, радуясь чему-то. Народ пальцем у виска покрутил и продолжил наблюдать за Локи. А тот продолжает козла, который тут рядышком пасся, звать: «Эврика! Я кого зову?! Иди сюда!» Козел подошел, на свою голову. Тогда Локи взял его за бороду и привязал к своим, извиняюсь, достойным причиндалам. В таком виде и выперся за ворота, руки — в боки, под возмущенное блеяние Эврики. Тут-то Скади и расхохоталась. Такой юморок у девушки оказался. Вот так спас Локи Асгард от разрушения, а сам обзавелся супругой.

Да, мне всегда не везло с женами.

Когда меня притащили, связанного кишками собственного сына, под это свинцово-серое небо, под нисходящие ледяные потоки воздуха, крючьями пронзили предплечья и голени между костей и растянули промеж трех скал. Скади повесила надо мной змею. Она раскачивалась, орошая меня ядом, и яд, словно щелочь, жег и разъедал мою плоть. Я орал и бился, пока мог… И ведь была девушка. Сигюн. С плачем подбежала она ко мне и, подставив свои ладони, ловила капли. Скади хотела ударить и прогнать ее. Пусть, сказал Один. Оставь ее. Посмотрим, надолго ли ее хватит… Надолго? Не помню. Я не ощущал времени. Мир был обернут багровой вуалью. Я уже не мог орать, не мог даже хрипеть. Время было мехами огромной гармони: бесконечность жгучей боли и миг ожидания следующей капли. Я даже не мог тогда толком осознать, что Сегюн для меня делала; короткие секунды, которые она мне дарила, просто исчезали в блаженном забытье, таяли в следующих вспышках боли. Смутно помню дрожащие пальцы, странно тонкие и прозрачные, в каких-то красных, влажных ошметках, местами белеющие ноздреватой костью. Она плакала, но старалась уменьшить мои страдания. А потом исчезла. Не стало ничего, кроме бесстрастного неба, обрушивающего на меня холодные пронизывающие ветра, изломов скал, бездны под голой спиной и вертикальных желтых зрачков. А потом появился Один. Какое-то время он стоял в тени одной из скал и просто молча смотрел на меня, а у меня не было сил даже ненавидеть его. Потом все скрыла багровая пелена, а когда она пропала, змеи уже не было. Один стоял надо мной.

— Зачем ты это сделал? — наконец спросил он.

Я молча смотрел на него, бывшего когда-то смертным и ставшего богом и главой богов. Я уважал его за это, но не мог подчиняться, ведь когда-то я входил в эннеаду. У меня вообще было мало общего с остальными асами, я так и не смог унизиться настолько, чтобы действительно ВОЙТИ в их семью. Я так и остался хтоническим демоном, божеством-одиночкой, не-вашим-не-нашим. Я смотрел на Одина и, даже если бы был в силах говорить, не знаю, как объяснил бы ему то отвращение, что испытал вдруг на пиру морского великана Эгира, я, входивший в эннеаду, глядя на них, заросших, всклоченных, гогочущих, жрущих руками, измазанных жиром, с кусочками пищи в спутанных бородах… коллег. Молодых богов. Я вдруг с ужасом подумал: «Что я здесь делаю? За этим грубым столом, в этом варварском, аляповатом, без искорки изыска зале? Посреди таких?.. Я?! Сам похожий на них?!» Чувство юмора, до сих пор позволявшее немного подсластить окружающее для меня самого, предало меня: я стал их шутом. И чтобы скрыться от боли прозрения, я вскочил на стол и, распинывая еду, заорал