Актер - Крис Макдональд Страница 2

между нами образовалась связь, какую редко встретишь на площадке. Бо́льшую часть съемочного периода мы не выходили из ролей: делали упражнения, охотились, чистили снег, а как-то раз две ночи кряду после целого дня съемок чинили крышу хижины под проливным дождем. Постепенно между нами зародилась та особая близость, которую актеры, бывает, упоминают в интервью, но не могут как следует описать: не то брат и сестра, не то бывшие любовники, решившие остаться друзьями. Но съемки закончились. Теперь мне предстояло снова стать собой, и пускай я знал, что на совместных интервью огонь нашей дружбы вспыхнет с новой силой, мы понимали, что к тому времени для нас обоих это будет просто очередная роль.

Воздух стал плотнее, как будто опустился туман, хотя ночь стояла ясная. Холодный ветер пощекотал шею; я знал, что вокруг никого, но у меня вдруг возникло чувство, что за мной наблюдают. Тело отяжелело, словно придавленное камнями, и меня потянуло в сон.

Из хижины раздался негромкий рык. Я заглянул внутрь. Животных в доме не было, но звук не прекращался. Это вибрировал мой телефон, забытый в ящике стола; будь это и впрямь какой-нибудь койот, я бы удивился меньше. Мой номер был только у Ванессы, а она не станет звонить, пока я пытаюсь выйти из роли.

Я с трудом открыл заклинивший ящик и увидел вибрирующий телефон. Стены хижины задрожали от порыва ветра. Я принял звонок. Несколько секунд тишины. Щелчок. Потрескивание.

А следом – голос, которого я не слышал двадцать лет. Голос, который никак не мог раздаваться в трубке, потому что мертвые не разговаривают.

– Как ты мог?

Я посмотрел на веревку над кроватью. Показалось или и впрямь покачивается, потревоженная невидимыми пальцами? Я выдавил: «Что?» – закашлялся: в горле было сухо, словно я наглотался пыли. Потрескивание. Щелчок.

– Как ты мог?

Те же слова, тот же знакомый, невозможный голос.

– Я… – Я пытался подобрать слова, ответить на вопрос, которого никогда не задавал. Звонок прервался.

Я выронил телефон; все чувства обострились до предела, обрушились на меня, как волна. В глазах потемнело.

Следующее, что я помню, – как ассистентка Ванессы, Эмбер, вытаскивает меня из ванны девятнадцатого века.

– Пожалуйста, – бормотала Эмбер. – Адам, ну пожалуйста.

Одной рукой она поддерживала меня под мышкой, другой молотила по груди. Я был в одежде, по рубашке лилась вода. Когда я пришел в себя, Эмбер, не помня себя от облегчения, плюхнулась на пол и завертела головой, соображая, что делать дальше.

– Позвоню Ванессе, – наконец сказала она.

– Не надо. Пожалуйста, не рассказывай ей.

Она глянула на меня зелеными глазами, в которых еще плескался адреналин, и кивнула. Случившееся останется между нами.

– Что это было, Адам? – помолчав, хрипло спросила она.

Я вспомнил про звонок. Что сказать человеку, который подносит мне бутылки с водой? Этой девушке, которую я едва знаю?

– Заснул, наверное, – сказал я. – В ванне.

Она опустила глаза, вздохнула, борясь с недоверием. Вода была холодная, за окном брезжил рассвет. Я оглянулся на стол, где оставил мобильный. Ящик был задвинут.

– Это ты закрыла?

– Что?

– Мой телефон у тебя?

Эмбер нахмурилась. Заправила за уши выбившиеся медно-рыжие прядки, подошла к столу. Чтобы вжиться в роль, последние шесть недель я ночевал в хижине и не хотел иметь дела с современными технологиями, но Ванесса настояла, что у нее должна быть возможность со мной связаться. Эмбер попыталась открыть ящик, но он оказался заперт. Она достала из шкатулки ключ, повернула.

– Он тут.

– Что?

– Телефон твой, говорю, тут. Где и всегда.

Я зажмурился, вслушался в тишину – не прозвучит ли снова голос, который показался мне таким реальным? Но я ничего не услышал. Открыв глаза, я увидел, что веревка над кроватью неподвижна.

Ни тела, ни голоса. Только веревка над старой кроватью.

Я проходил курс лечения в «Ганимеде», реабилитационном центре на холмах в окрестностях Фресно, когда Ванесса привезла мне сценарий «Человека из леса». Я был в изгнании – актер, в своей приверженности методу зашедший слишком далеко, позор киноиндустрии. Перспектива когда-нибудь вернуться к съемкам представлялась туманной.

Лет до тридцати я играл сплошь несчастных травмированных юношей; в немалой степени этому способствовали ежик грязно-русых волос и бледная кожа, которую журналисты называли не иначе как «прозрачной». Сперва была второстепенная роль малолетнего убийцы, которая привлекла ко мне куда больше внимания, чем задумывалось режиссером, потом – историческая драма про мятущегося поэта, пока не случился мой звездный час – главная роль в «Касагемасе», где я сыграл лучшего друга Пикассо, страдающего от импотенции, а еще через год меня пригласили в «Кауарда» на роль самонадеянного солдата, который проник в Освенцим, чтобы спасать женщин и детей. Выходили бесчисленные статьи о том, как я готовлюсь к роли, о моем невероятном стремлении перевоплотиться в своих персонажей. Я превратился в бурлящий источник интереса. Меня номинировали на «Оскар» за «Касагемаса» и «Кауарда» – в случае с последним все считали, что премия у меня в кармане. Но «Оскара» мне не дали. Неудача выбила меня из колеи, но в Консерватории учили, что преодолеть трудности и добиться желаемого для себя и своих персонажей можно только одним способом: работать еще усерднее, копать еще глубже.

После Консерватории мы с Джонатаном продолжили работать вместе.

Он читал сценарии и помогал выбирать фильмы, а после составлял план подготовки к каждой роли. Это было плодотворное сотрудничество, но после второго упущенного «Оскара» я начал выбирать еще более травмированных протагонистов: казалось, если в процессе подготовки я буду выжимать себя досуха, доводить мастерство до крайности, то Академии ничего не останется, как вручить мне заветную статуэтку. Арктический исследователь, который два года живет затворником, чокнутый виолончелист Бьёрн Свельтет, серийный убийца Пол Деттинс. Теперь, спустя годы, я понимаю, что сценарии были слабоваты, но в то время был убежден, что сумею возвысить их одной своей великолепной игрой, до того мне хотелось заполучить «Оскар» и вписать свое имя в пантеон великих актеров.

Когда все эти фильмы проваливались в прокате – а иначе и быть не могло, – репутация делала меня удобным козлом отпущения. От режиссеров сыпались обвинения в перегибах и бескомпромиссности, словно это мое серьезное отношение к делу, а не слабый сценарий и миллионы допущенных ими ошибок тянуло их шедевры на дно. Но публике нравилось думать, что дело во мне. Журналисты, которые прежде превозносили мою самоотдачу, начали изображать меня претенциозным чудаком, а то и открыто высмеивать. Удивительно, что через десять лет после второго фиаско с «Оскаром», когда в глазах общественности я был уже не кинозвездой, а скорее юродивым, продюсеры пошли на огромный риск и