Покаяние - Кристин Коваль Страница 2

боль от ушибленного секунды назад пальца. Мартина не может осмыслить случившееся как убийство, это скорее удар, очередной удар для бедной Энджи, которая до этого и так разрывалась между заботами о матери с Альцгеймером и заботами о больном сыне: Нико, которому только четырнадцать, диагностировали хорею Гентингтона. Энджи сносила тяготы с достоинством, но Мартина уже давно не видела, чтобы она улыбалась.

Они стоят в прихожей, студеный воздух пробирается через дверь, которую Дэвид не до конца закрыл, снег с его ботинок стаивает на теплый пол. Он в шортах и футболке, хотя погода на улице уже зимняя, и Мартина, смущенная интимностью вида жестких волос на его икрах, поднимает взгляд. Дэвид работает рейнджером в Службе национальных парков и, наверное, привык часто находиться на воздухе, на жаре летом и на холоде зимой, но его покрывшиеся мурашками голые ноги – будто брешь в броне, признание собственного отчаяния. Щель в паркете засасывает собравшуюся у его правой ноги лужицу, втягивает воду во внутренности дома в викторианском стиле.

– Мне очень жаль. – Звучит по-идиотски, ведь что это вообще значит? Что она принесет им запеканку? Что жалость каким-то образом поправит случившееся? Эти слова, еще более пустые, чем обычно, повисают между ними в воздухе.

Дэвид переминается с ноги на ногу, и с его ботинок валится очередной комок снега. Снова влага, из-за которой и так вздыбившийся дубовый пол вздыбится еще больше. Рыжие волосы Дэвида с выцветающими на висках прядями торчат жирными клочками, а в глаза Мартины он вперился взглядом, похожим на слишком крепкое рукопожатие, которое он не желал ослабить.

– Нам нужна твоя помощь. Нору увезли в тюрьму.

Мартина молча смотрит на него, стараясь сохранить на лице бесстрастность. Это всегда было одним из ее преимуществ как юриста: никто не мог понять, что она думает.

– Ей всего тринадцать, – говорит он. – Она ребенок. В таких случаях должен быть другой порядок.

– Дэвид, я через пару месяцев выхожу на пенсию. Я могу направить вас к адвокату, который справится лучше меня. У меня было только одно подобное дело, да и то покушение на убийство.

Она не может брать новых клиентов. Ей семьдесят два, и она устала, устала от пошлых разводов, грызни за опеку, исков за просроченную арендную плату, устала писать завещания для обеспокоенных родителей, составлять договоры для новых магазинов алкогольных напитков, защищать лыжников-любителей, распивающих спиртное в общественных местах. Последние несколько лет она кажется самой себе каким-то грехоприимцем: защищает своих клиентов, что бы они ни совершили, хранит их секреты. В какой-то момент волшебство от того, что она, будучи юристом, с максимальной отдачей представляет чьи-то интересы, полемизирует, приводит доводы, ищет компромисс, – это волшебство рассеялось. Постепенно Мартина передавала клиентов купившей ее практику юристке – молодой женщине, все еще жадной до работы, которая только выстраивает клиентскую базу. И Мартина знает, что Дэвид об этом знает, потому что Лоджпол – маленький городок. Здесь все всё обо всех знают.

В ответ Дэвид смотрит на нее с таким же бесстрастным выражением.

– Энджи знала, что ты так скажешь. Но Норе нужен адвокат.

«Да, – думает Мартина. – Но только не я». Только не в случае этой семьи. Но все-таки Нора еще ребенок. Ее не должны держать в камере. А женщина, которая купила ее практику, не занимается уголовными делами, а передает их юридической фирме в Уэринге в часе езды отсюда. Она из этого нового поколения, которое делает только то, что хочет, как будто марать руки выше их достоинства.

– Энджи говорит, что тебе стоит взять это дело из-за Дианы. У нас не хватит денег нанять кого-то другого. Мы уже заложили дом второй раз, чтобы оплатить лечение Нико. Или ты, или ей назначат государственного защитника.

Мартина предвидела это и кивнула, не желая показаться воодушевленной или, того хуже, загнанной в угол и оттого обязанной согласиться.

– Подожди тут. Дай мне пять минут, я оденусь.

Он тоже кивает и складывает руки на груди, погруженный в собственные круги ада, непроницаемый для ветра, который теперь врывается в открытую дверь, и Мартина решает не просить Дэвида ее закрыть.

Когда Мартина и Дэвид идут по парковке к тюрьме, она радуется одному: что город еще спит. Как только он проснется, их закрутит смерч всеобщего внимания, и не только от любопытных соседей. Когда Мартина защищала ту шестнадцатилетнюю девушку, бросившую младенца, больше всего она ненавидела взаимодействие с прессой, со всеми этими репортерами, которые ищут громкую историю, ищут, кого бы обвинить. Что, как, почему. Кто виноват. Мать-подросток. Или отец-подросток. Или государство, которое недостаточно информирует людей о законах, освобождающих от уголовной ответственности за отказ от новорожденного ребенка. Или она сама, потому что представляет интересы преступницы. Или мать матери-подростка. Все эти пальцы теперь будут показывать на Нору, Энджи и Дэвида. И возможно, в очередной раз на Мартину. Мгновение она колеблется, затем открывает ведущие в вестибюль стеклянные двери и входит внутрь.

Это не совсем вестибюль, учитывая, что тюрьма всего лишь придаток их небольшого полицейского участка, построенного в шестидесятые рядом с новым тогда зданием суда из красного кирпича. Стеклянные двери почти не защищают от холодного воздуха. Энджи по крайней мере в расстегнутом пуховике, который съехал с одного плеча, но она, как и Дэвид, в шортах и футболке – может, в них она и спала. Когда-то Джулиан любил Энджи, а Энджи любила Джулиана (двадцать лет назад они вместе учились в школе), и Мартину затапливает внезапная нежность, которая сильнее ее нерешительности браться за это дело. Энджи, кажется, не замечает, что дрожит, и Мартина натягивает пуховик ей на плечо и застегивает, осторожно убрав ее непричесанные волосы. Свет флуоресцентных ламп придает лицу Энджи землистый оттенок, и Мартина практически видит, какой та будет в будущем, постаревшая или перед самым погребением. Невообразимая боль, которую, должно быть, чувствует Энджи, засасывает Мартину, заставив на мгновение забыть, что она здесь по работе.

– Мне так жаль. – Пустые слова снова вырываются у нее изо рта прежде, чем она успевает их удержать, но Энджи их не слышит: она уже подошла к двоим сидящим за конторкой полицейским.

– Я хочу увидеть дочь.

Тот, что постарше, Игнасио, прочищает горло. По опыту Мартина знает, что он грубоватый, но справедливый. Но он, похоже, растерян и толком не знает, как быть с девочкой-подростком, которая застрелила брата.

– Не знаю, разрешено ли это, миссис Шихан.

– Разрешено, конечно, – отрезает Мартина. – Норе тринадцать.

– Шериф сказала, что съездит принять душ и вернется. Решает она.

– Моя дочь не должна сидеть в камере. – Голос у Энджи дрожит, и она оглядывается на Дэвида, ища поддержки. Он сжимает ее ладонь, но молчит, возможно боясь, что