Писатели и лжецы - Кэрол Гудмэн Страница 18

– Местность на восточной стороне острова довольно опасна. Я не советую вам туда ходить.

– Но в прошлый раз мы там купались… – возражает Аника. – Помнишь, Майя? Мы спускались на пляж и плавали к голубому гроту…

– В гроте очень опасно, – повторяет Элени. – Течения в бухте непредсказуемы, и если вас там застанет прилив, вы можете запросто утонуть. А еще об этом гроте рассказывают всякое…

– Что рассказывают? – интересуется Йен.

Элени оборачивается к нему. Солнце светит мне в глаза, мешая разглядеть выражение ее лица, но напряженная поза говорит о том, что вопрос Йена ей не понравился. Я вспоминаю, что Аргос рассказывал: местные жители относятся к острову с суеверным страхом, из-за чего персонал здесь не держится. Впрочем, экономка отвечает на вопрос ровным и спокойным голосом экскурсовода.

– Среди рыбаков на этих островах существует старое поверье, что голубой грот – это вход в подземный мир. – Элени поворачивается и смотрит вниз, на безжалостный голубой глаз бухты. – И что в ночь полнолуния из глубин всплывают неупокоившиеся мертвецы и утаскивают моряков и неосторожных пловчих в подземный мир. – Когда Элени вновь поворачивается к нам, ее лицо неподвижно, как у статуи. – Итак, как я уже говорила, лучше избегать восточной части острова. Мы пойдем по гребню к Храму Эриды… – она указывает на северо-восток, где над изгибающимся рукавом бухты на фоне голубого неба виднеется несколько колонн, – где и будет найдено решение сегодняшнего задания.

Элени пускается дальше в путь по ведущей на север тропинке, которая теперь сужается настолько, что идти приходится по одному. Когда группа снова выстраивается в шеренгу, я бросаю прощальный взгляд на Оливию и с легким чувством вины покидаю ее. Новость, которую она мне поведала, породила во мне множество вопросов, и я знаю, кто может на них ответить.

Я протискиваюсь мимо Билла поближе к Анике. Он смотрит на меня с удивлением, но затем, переведя взгляд с меня на нее, понимающе кивает. Можно не сомневаться, Аника рассказала ему о нашей размолвке, и он думает, что нам нужно наладить отношения. Ну и прекрасно. Пока Билл помогает Оливии перебраться через поваленное дерево, я придерживаю Анику, мы пропускаем их вперед и оказываемся в самом хвосте колонны. Так мы продолжаем движение, и Аника, оглядываясь на меня, заговаривает первой.

– Слава богу, ты наконец готова прислушаться к голосу разума? Я могу объяснить, что произошло…

– Ты знала, что Аргос купил «Полсон Пратчетт»? Ты ведь тоже у них печатаешься.

– Вообще-то, это ни для кого не секрет, Майя, если только ты не живешь во втором веке до нашей эры – ах да, ты ведь там и живешь. Эту покупку обсуждали несколько месяцев во всех социальных сетях. Все вангуют, что́ Аргос будет делать, когда сделка вступит в силу – кого уволит, в каком направлении поведет компанию, чьи тиражи вырастут, а чьи упадут. Честно сказать, я думала, что ты за этим и приехала – заключить контракт на свою следующую книгу.

– А что, он действительно смог бы? – спрашиваю я. – Издательство при продаже наверняка оговорило гарантии редакторской независимости.

– Надо же! – хохочет Аника. – А ты, оказывается, живешь в Средневековье! Ну для тебя это уже практически современность. Конечно, он дал гарантии – никаких массовых увольнений в первый год, редакционная независимость и все такое, но все знают, что это продлится недолго.

– Ты из-за этого сюда приехала? Волнуешься за свой следующий контракт?

– На самом деле я у них больше не издаюсь. Они распрощались со мной сразу после того, как Аргос их купил.

– Ого, – удивляюсь я. – В самом деле? Но твои книги…

– В последнее время спрос на них падал, – признается Аника. – Если честно, я думала, что, может, ты к этому руку приложила.

– Я?! Мне-то это зачем?

– Ты изобразила меня такой гадиной в своей книге!

– Я всего лишь показала, на что ты способна.

– Все потому, что ты решила, что я увела у тебя Йена?

– Я точно знаю, что ты предала нашу дружбу! Я видела, как вы с Йеном обнимались.

– Я очень переживала, и Йен меня успокаивал… Ну и это немножко вышло из-под контроля. Но, клянусь тебе, мы всего один раз поцеловались – и все.

– Всего лишь? – сердито передразниваю я. – И из-за чего же ты так расстроилась?

– Из-за разговора с Аргосом, если хочешь знать. Не все из нас тогда вернулись с обсуждения с сияющими от похвалы учителя глазами. А потом я кое-что узнала… о твоем отце.

– При чем тут мой отец? – Я хватаю ее за руку и разворачиваю лицом к себе. Мы стоим на тропинке, ведущей к Храму Эриды. Остальная группа скрылась в лесу. Мы одни на вершине высокого мыса, в одном шаге от обрыва над скалами. – О чем ты говоришь? Ты ни черта не знаешь о моем отце!

– Вот видишь, вот поэтому я и боялась тебе рассказывать. Ты всю жизнь боготворила своего отца…

– Это чушь. Да, я любила отца, но не боготворила его. Я ведь приехала сюда пятнадцать лет назад, не послушавшись его.

– А почему он был против, Майя, как ты думаешь? – спрашивает Аника, подходя ко мне и пытаясь коснуться моего плеча.

– Ты знаешь почему, – огрызаюсь я, отталкивая ее руку. – Я рассказывала тебе о своей матери, какие у нее были приступы, особенно когда она рисовала… – Образ матери, стоящей перед мольбертом, с лицом и руками, так забрызганными красной краской, что кажется, будто она вся в крови, всплывает в моей памяти, и я тут же прогоняю его. – Отец боялся, что со мной может стать то же, что и с ней.

Аника была первой из моих подруг, которой я рассказала о заболевании моей матери: приступах параноидального бреда, крайней степени клаустрофобии и патологическом страхе заблудиться. «Похоже на посттравматическое расстройство, – сказала Аника, когда мы лежали на крыше и смотрели на звезды. – У меня такое было после того, что случилось на первом курсе». Тогда-то она и рассказала мне, что на вечеринке в колледже один мужчина ее изнасиловал. После чего у нее появились симптомы посттравматического синдрома, схожие, по ее мнению, с теми, что были у моей матери. «Возможно, твоя мама тоже подверглась нападению, – предположила Аника. – Может быть, занимаясь живописью, она пыталась преодолеть то, что с ней случилось».

Для меня было облегчением поговорить, как казалось, с понимающим человеком, который не считал мою мать от рождения ненормальной и не думал, что мне суждено пойти