Интрижка - Флора Коллинз Страница 14

Фото с выходных. Дурашливые снимки из приложения «Фотобудка» от «Эппл». Продолжаю листать. Одилия еще прежняя – круглое лицо, стрижка-каскад, тонкие брови. На лодыжке появляется татуировка-бабочка.

Одилия становится платиновой блондинкой. Потом красит кончики в розовый. А потом, столь же внезапно, возвращается к каштановому.

Кто-то заводит собаку, чихуахуа по имени Печенюшка, и Одилия с ней фотографируется. Несколько постов спустя спрашивает, не хочет ли кто-нибудь забрать Печенюшку у прежнего хозяина, и глаза собачки на фото печально блестят.

Опять еда, пейзажи. Пляж на закате, лодка на воде, пустые центральные улицы Вайнека перед наплывом отдыхающих – город словно хочет напоследок спокойно вздохнуть.

Начинается лето, и она уже узнаваема. Перемена столь внезапна, что я проверяю дату – неужели пропустила ненароком предыдущие фото? Одилия стоит одна на пляже, ее лицо снято крупным планом, зубы сияют белизной. Море неспокойное, хотя небо ясное.

В глаза бросаются растянутые в улыбке губы. Пухлые, розовые, сочные. Без уколов явно не обошлось. На лице макияж, нос очерчен изящнее, но больше похоже на контуринг, чем на результат пластики. Форма напоминает ту, что была перед смертью, хотя отличия есть. Видимо, потом она делала еще операции, поправила кончик.

Брови стали гуще, круглые глаза – выразительнее. Может, подтянула уголок, чтобы добиться «лисьих глазок», а может, они от природы такие. Тени искусно подчеркивают разрез.

Изменилось еще многое. Лицо свежее, сияющее. Исчезла неровная черная подводка с предыдущих фотографий. Несколько прядей осветлены, волосы подстрижены в строгий боб до плеч.

Тело стало костистым. Исчезли мягкость и округлость бедер, лица. Руки худые, длинные пурпурные ногти нелепо смотрятся на тоненьких пальцах.

Одилия еще очень молода, лет девятнадцать-двадцать. Ужасно это, очень печально, что она полностью перекроила лицо и фигуру. Пластику и новый образ еще можно понять, но ее бедное тело стало угловатым, кожа да кости – а раньше были формы.

Зато она похожа на саму себя. Если, конечно, настоящая она – это лицо с обложки «Пост», из вечерних новостей, из публикаций в «Твиттере», где сравнивают наши фото. Будто ждут, что я взгляну на всеми любимое отфотошопленное лицо и сознаюсь в злодействе, которого не совершала!

Несмотря на широкую улыбку, в ее глазах пустота. Напоминает женщин из моего родного города – они отказались от карьеры ради детей и мучались, а смысл жизни находили в родительских собраниях, конкурсах на лучшую выпечку и церковных службах. Кажется, цель жизни Одилии, само ее направление, разом изменились.

Как? И когда?

Резко хлопает входная дверь, я от неожиданности подскакиваю, и ноутбук с грохотом падает на пол. Быстренько проверяю, все ли нормально с экраном, и уменьшаю окошко «Инстаграма», пока мама не зашла. Ни дать ни взять школьница.

– Уже почти четыре, Вера! Все лежишь?

Морщусь от визгливых ноток в ее голосе. Теперь он всегда певучий, как у йога, но если мать его повышает, значит, день у нее прошел плохо, и сидящая внутри недовольная стерва выпускает когти.

– Что такое? – равнодушно спрашиваю я, пропустив ее осуждение мимо ушей.

Она стоит на пороге, одетая в куртку, волосы у нее собраны в затейливый пучок, который подошел бы женщине лет на двадцать-тридцать моложе.

– Угадай, кого встретила на фермерском рынке? – Ноги под одеялом аж сводит от ее тона. Разумеется, времени на отгадку нет: – Кэндис Робертс. Помнишь ее?

Вообще-то нет, но я молчу – что ни ответь, все равно заболтает.

– Вы с ней вместе учились в старшей школе. Из-за нее случился весь сыр-бор на родительском собрании, помнишь? – Она скрещивает руки на груди, а я опять морщусь от болезненного укола.

Кэндис Робертс… Кэндис Робертс! Мы с ней дружили недели три в наш первый год в старшей школе. Она только-только переехала в Уэстчестер из какого-то малоизвестного южного городишки. Хотя скорее всего, малоизвестного только для меня – наверняка она родом из Атланты или другого популярного места.

Мы с подругами пригласили ее на ночевку, которую устраивали в начале каждого года. А потом через две недели у Кэндис начались месячные, а она не знала, где кабинет школьной медсестры. Ходила с куском туалетной бумаги в трусах, а он возьми и выскочи на физкультуре – полный позор. Конечно, мы не стали бы приглашать на вечеринку новенькую, которая при всех устроила кровавое шоу. Мы ей сказали, что ночевка отменяется.

Кто-то выложил фотографии с вечеринки на «Фейсбуке». На одном снимке моя подруга Эшли разлила красный лак для ногтей по пижамным штанам. А я придумала жуть какой остроумный комментарий: «Ха-ха! Эш, ты прямо Кэндис Робертс. Ее не приглашали, а все равно умудрилась засветиться!» Ну и пошло-поехало: комментарий стал известным на всю школу, и Кэндис по коридору спокойно пройти не могла без напоминаний о своей оплошности.

Мать Кэндис наорала на мою по телефону, называла нас с подругами змеюками малолетними, обещала позвонить руководству школы и сообщить, как мы травим ее дочь. Разумеется, всеобщей любви это ей не добавило. Вскоре о ней все позабыли, особенно я – на целых четырнадцать лет.

А вот мама затаила обиду из-за того случая. Ее подвинули в родительском комитете – вместо председательницы она стала кем-то вроде секретарши, вела записи. Вот где, на ее взгляд, была истинная трагедия. Да она и сейчас так думает.

– В общем, Кэндис с мужем купили дом неподалеку. Приезжают сюда на отдых. Живут в Верхнем Ист-Сайде. Муж у нее юрист. Она прямо расцвела. Ну, а про тебя ей и спрашивать не пришлось. И так все известно. Она даже не притворялась. – Мама морщится. – Подходит ко мне и говорит: «Должно быть, ужасно волнуетесь за Веру? Такую прекрасную работу потерять! Да уж, не представляю себе! А родня той бедной женщины? Очень жалко. Нелегко вам, наверное. Мы с Джеймсом познакомились в колледже, не пришлось сидеть в этих жутких приложениях. Слава богу! Сами видите, какие там попадаются типы». – Мама наконец умолкает, покачав головой. Я застыла, даже не дышу в ожидании следующего укола: – Знаешь, Вера, слишком долго ты у меня прячешься. Пора встать на ноги, разобраться во всем этом безобразии. Между прочим, ты его сама себе устроила – следовало быть повнимательнее. Тебе уже двадцать восемь, господи боже! Нет, что ни говори, а мы в своей жизни сами раскладываем карты, и ты здорово сплоховала. Если не заметила, от твоей глупости и другие страдают! – Она переводит дыхание и добавляет: – Думаешь, мне легко смотреть, как у других дочери выходят замуж и заводят детей?