Зарубежный детектив 2026-15 - Салли Эндрю Страница 13

Поставив баранину в духовку, я вышла в сад, нарвать розмарина для картошки. Цвела красная герань, и я срезала ее – поставить в вазу на кухонном столе.

Тут зазвонил телефон. Туфли не позволяли идти быстро, к тому же от куста герани до телефона путь был не близкий, и когда я сняла трубку, сердце немного трепыхалось.

– Алло.

– Танни Мария?

– Хэтс, – отозвалась я.

– С тобой все хорошо, дорогая? Ты что-то запыхалась.

Я положила розмарин и герань на телефонный столик и села на стул.

– Джесси что-нибудь выяснила? – спросила я.

– Может, заедешь в офис? Обсудить дело об убийстве.

– Дело, – повторила я, уж больно привлекательно это звучало.

– Ну, не скажу, что это такая уж тайна, покрытая мраком. Мы же прекрасно знаем, чьих это рук дело. Но мы не позволим этому мерзавцу выйти сухим из воды, так?

– Я сейчас не могу, – сказала я. – Жду детектива Хенка Канемайера.

– Этот здоровяк, – уточнила она. – С крепкими руками.

– Хочет записать мои показания. И прочитать письма.

– Джесси к нему ходила, но он ничего ей не сказал. Может, тебе повезет больше.

– Постараюсь что-нибудь выведать. В больнице Джесси что-нибудь узнала?

– Сестра Мостерт, мама Джесси, слышала, что, возможно, это была передозировка. Таблетки снотворного.

– Самоубийство?

Я наклонилась вперед в своем кресле.

– Возможно. Вскрытие пока не делали.

– Слушай, не хочу занимать телефон. Должен звонить Канемайер.

– У тебя такой голос, будто ждешь свидания.

– Не глупи, Хэтти. Пока.

Я потерла лист герани между большим и указательным пальцами и вдохнула его аромат.

Самоубийство. Селфмурд, как говорят на африкаанс. Ух ты. В некотором роде это хуже убийства. Если мужчина обращается с женщиной так плохо, что она сводит счеты с жизнью, это все равно что убить ее дважды: сначала сердце, а потом тело.

Я думала о самоубийстве, когда жила с Фэни. Дело дошло до того, что я купила снотворное.

Что-то давило мне на грудь, как мешок с картошкой. Я просто позволила себе тихо посидеть, рядом с телефоном. Потом вдруг расплакалась. За Мартину, за Анну, за себя. Много лет не плакала, и вот, пожалуйста, плачу во второй раз всего за несколько недель. Может, это не так уж плохо. Когда я выплакалась, на сердце чуть полегчало.

Я не покончила с собой. Я здесь, живая. У меня есть куры, они несут прекрасные яйца, есть веранда с прекрасным видом и несколько настоящих подруг.

Я еще раз понюхала герань и встала.

Почистила картофель, посыпала его розмарином, солью, добавила оливкового масла, поставила в духовку и увеличила температуру. Потом отнесла письма от Мартины и Анны на раскладной столик, взяла чай и печенье, еще раз прочитала то, что мне написали, и что я ответила.

– Нет, – сказала я последнему печенью. – Эта женщина не лишала себя жизни. Она хотела сбежать.

Я вошла в дом, нарезала половинку тыквы, посыпала ее сахаром, корицей, добавила немного сливочного масла.

– Интересно, может, трубку забыла повесить, – сказала я тыкве, ставя ее в духовку.

Проверила телефон. Все с ним было в порядке. Я обрезала кончики зеленых бобов и приготовила тесто для шоколадного торта. Смазывая форму для торта, я вывозила в масле пальцы, и тут зазвонил телефон.

Глава пятнадцатая

– Мефру ван Хартен? Это детектив-лейтенант Хенк Канемайер. Могу сейчас заглянуть?

Я взглянула на часы на стене.

Полдень.

– Можете заехать в час, детектив?

Он кашлянул. Все в Ледисмите знают: с часу до двух дела не делаются. Магазины закрываются, люди спокойно идут домой обедать. Исключение – супермаркет. И полицейский участок.

– Могу вас чем-нибудь угостить, – предложила я. – Конечно, если вы не…

Возможно, его ждут дома.

– Все нормально, – сказал он. – У меня есть бутерброды.

– Нет-нет, я как раз запекла баранину.

– Запекли баранину?

– С картофелем и тыквой. Сютпампюн[19].

– О-о. Что ж, тогда…

Интересно, кто готовит ему бутерброды?

Я поставила пирог в духовку, сняла фольгу с баранины. Приготовила шоколадную глазурь. Добавила ром и пахту, попробовала темную смесь на вкус с кончика мизинца.

– М-м-м, – сказала я. Добавила щепотку соли и снова попробовала. – То что надо.

Потом прибралась на кухне и накрыла на стол. Рядом с письмами от Мартины и ее подруги Анны, а также моими ответами, поставила большой кувшин лимонада со льдом и свежей мятой.

Жара растопила темную синеву неба, окрасив его свойственной Кару голубизной. Но деревья и жестяной навес – афдак – сохраняли на веранде прохладу.

Я сняла фартук, привела в порядок волосы и подкрасила губы. Услышав, что подъезжает машина, поправила платье и вышла за дверь. Бокмакери окликал сидевшую на терновом кусте подругу. Я увидела, как полицейский фургон подруливает к моей дорожке. Эти птицы издают очень красивые трели, проникающие прямо в сердце. Я прошла по дорожке, помахать полицейскому рукой. Просто чтобы знал – приехал, куда надо.

Я смотрела, как он выходит. Длинные брюки, хлопчатобумажная рубашка цвета хаки, чуть расстегнутая на шее и груди. Он прикоснулся к кончикам усов и наклонил голову, приветствуя меня.

– Только послушайте этих бокмакери, – сказала я.

– Да. Чудесно.

Мы вместе подошли к веранде. Он сел, пристроил длинные ноги под столом.

– Вкусно пахнет, – сказал он.

– Лимонад? – Я налила ему немного в высокий стакан. От него тоже приятно пахло. Сандаловым деревом и медом. – Вот письма, о которых я говорила. Пойду на кухню.

Он начал читать, а я пошла заниматься жареным ягненком и шоколадным тортом. Торту надо дать остыть, а уже потом присыпать глазурью.

Когда я принесла жареного ягненка с овощами, Канемайер держал письма в руке и смотрел через вельд на красную гору Ройберг. Бокмакери все еще пели свою брачную песню, но теперь она звучала где-то далеко, может быть на большом дереве гуари.

Он вскочил, чтобы помочь мне поставить поднос с ягненком на стол.

– Давайте разрежу, – предложил он.

Я протянула ему нож.

– Я проверю почерк, – сказал он, нарезая баранину, – но, думаю, вы правы – это писали мефру ван Скалквайк и мейуфру Преториус. – Он покачал головой. – Эти белые утки…

– Мои ответы вы тоже прочитали? – спросила я, накладывая ложкой картофель и тыкву ему на тарелку.

– Да. Прочитал.

– Теперь понимаете, почему я чувствую себя причастной к этому. Даже ответственной, – сказала я, раскладывая по тарелкам зеленую фасоль.

Он нахмурился.

– Не предложи я ей уйти, он бы ее не убил, – сказала я.

– Вам не в чем себя винить, миссис ван Хартен.

– Надо было рассказать ей о людях, организациях, которые могли