Если ты никому не нужен... - Петр Искренов Страница 13

Он заставил моего сына лечь на кушетку, наклонился, заслонив его от моих глаз.

— Ну, давай теперь посмотрим, мой мальчик, что с тобой, — сказал он, и его пальцы медленно утонули в диафрагме сына. — Если я не определю, поищем другого доктора. Ты же ведь не станешь на меня сердиться? В провинции я достаточно нащупался таких животиков, как твой, и кое-что о них знаю, но все-таки… Кто на что учился, правда?

Говоря так, — ласково, почти усыпляюще, — он зорко смотрел на лицо Иво, готовый уловить его малейшее движение, самое незначительное изменение. Мальчик смотрел на него смело и доверчиво, улыбался.

— А ну, сядь, — приподнял его Батя. — Вот так. Наклонись!

Последовали два коротких резких удара ребром ладони по бокам мальчике. Сын вскрикнул, резко лег на спину и, не найдя облегчения от соприкосновения с прохладной поверхностью, быстро выпрямился, согнулся от боли и опять повалился на спину. Он замер с расширенными от недоумения глазами, в которых блестели слезы. Я почувствовал, как хрустят мои суставы, — так сильно я сдерживал себя, чтобы не закричать: «Что же ты делаешь, Батя!» Если бы я крикнул, это было бы слышно в любом уголке «Пироговки».

— Ты точно по моей специальности, малыш! — сказал Батя, не отрывая взгляда от изменившегося лица моего сына, потом повернулся ко мне и пояснил. — Почки, батя!

— Но ведь живот… — растерянно начал я.

— Иногда и так начинается.

— Что начинается?

— Кризис.

— Что делать? — спросил я и не услышал своего голоса.

— Все, что делается в таких случаях.

Он задиктовал сестре предполагаемый диагноз при помощи латинских терминов и велел ей отвести моего сына на рентген и в лабораторию. Когда мы остались вдвоем, он по-свойски хлопнул меня по плечу:

— Не переживай так! Нет ничего страшного… Угости сигареткой.

Я достал пачку. Он кивнул, чтобы я шел за ним, и направился вглубь коридора. Дав ему прикурить, я сам жадно вдохнул дым.

— Если это камни, то мне известно, что это за ужас, — процедил я и уставился ему в глаза, желая понять, что он думает о болезни моего сына. — Несколько лет назад у меня был кризис… — пояснил я.

— Вот видишь?— назидательно кивнул мне Батя. По его слишком усердному жесту я понял, что он разгадал мою хитрость. — Это все по наследству передается, батя.

С каждой минуты он становился все оживленнее, шутил, не пропускал ни одной сестры или врача, чтобы не познакомить их со мной: «Школьный товарищ… Бездельник, хуже чем я, а теперь в милиции работает! Майор…» Его смех разносился над суетой вокруг нас, заглушая стоны и оханья, наполняя свежим ветром коридоры, полные унылых запахов спирта, карболки и мочи… Батя, вроде, успокаивал меня. Но в восторженном блеске его глаз время от времени появлялся лучик, который стремился проникнуть в мою душу, осветить ее и увидеть изнутри. Я смущенно помаргивал в ответ на этот настойчивый лучик. Вдруг Батя, как будто, в конце концов, понял, что я разгадал его намерения, сконфузился от своего неуместного любопытства и засуетился.

— Ну, пойдем, — сказал он и повел меня к кабинету.

Там я увидел сына, который уже поуспокоился и рассеянно глазел в окно. Батя перебросился несколькими словами с сестрой и сказал:

— Пойдите перекусите и приходите в десять.

Мы с сыном вышли на улицу. Я погладил его по голове: «Тебе еще больно?» — он покачал головой. Я повел его в кондитерскую. Ровно в десять мы опять предстали перед Батей.

— Нет ничего страшного, — сразу засиял он. — Песчинки. Я ведь тебе говорил…

Зоркий лучик погас в его глазах. Сейчас в них угадывалось разочарование: он как будто сожалел, что мой сын отделался так легко и лишил его возможности подольше позаниматься нами.

— Пусть попринимает эти лекарства, — подал он мне рецепт. — У нас осталось еще несколько проб для дополнительных исследований. Вряд ли они покажут что-то иное, но все-таки…

12

Пятнадцать лет назад в софийском квартале Красное село, вдали от трамвайной линии и от шоссе красовалась шумная веселая улочка Соловьиная. Семь домов — с одной стороны, семь — с другой, без асфальта, без плиток тротуара. Зимой хозяйки засыпали дорожки шлаком. Дворы терялись в благоухающих зарослях сирени. Вечером, придя домой, люди собирались на своих террасах за стаканом вина или спокойно болтали через ограду. Тогда и ограды-то были символические: выложенные в линию побеленные камни или сколоченные наскоро рейки, — чтобы только курицы не убежали. Весело и дружно жили люди на этой улочке, но как-то осенью снесли дома, и через два года на месте бывшей Соловьиной улицы вырос восьмиэтажный панельный дом. От прекрасного и беззаботного мира детства сохранилось лишь несколько канадских тополей да сердечность бывших соседей. Вопреки обязательной панельной изоляции, они сумели сохранить между собой каким-то необъяснимым образом теплое дружелюбное пространство дворов, наполненное золотистым ласковым светом, чувством безопасности. Еще более необъяснимым и трогательным было то, что это пространство существовало и между их детьми, которые только слышали о бывшей Соловьиной улице. Встретившись и остановившись для разговора, старые соседи собираются в кружок, и их голоса звучат приглушенно, а сами они озираются, — прямо, настоящие заговорщики. Они все еще ощущают себя чужаками в этом упорядоченном рае жилого микрорайона, но не хотят это показывать, — где же чужих почитают? Наверно, поэтому они выглядят так загадочно, а, может быть, действительно строят заговор против тирании бетона, властвующего вокруг.

Все мужчины на бывшей Соловьиной улице были ремесленниками: водопроводчики, каменщики, монтеры. Поэтому при нужде нам не приходилось кланяться разным работничкам, или как их сейчас называют: ателье услуг. Начнись в одном из домов ремонт, прорвись вода или канализация, — все мужчины с улицы собирались, и каждый старался помочь если не руками, так советом. Самым незаменимым и уважаемым был и остается бай[3] Стоян Маринкин. Помню, когда он только появился на нашей улице, поселившись в одном из домов, его уже называли бай Стоян, хотя ему еще не было и сорока. После того, как он вышел на пенсию, ему разрешили открыть небольшую слесарную мастерскую в одном из уцелевших двориков. Его поднимали среди ночи, чтобы открыть какой-нибудь безнадежно заевший замок. И хотя в микрорайоне было много незнакомых людей, его знали все. Каждый, вспоминавший его, обязательно добавлял: «Золотые руки у человека!» Руки его хвалили все, но я, наверно, был единственным,