Воронка. Спаси меня - Майя Тень Страница 10

Поэтому спала. Много. Беспокойно.

Даже когда просыпалась, делала вид, что сплю.

После малейших попыток врачей вывести на разговор говорила, что голова болит. И психолога также не подпустила. Не надо, не надо копаться в моей душе.

Сама.

Как-нибудь.

Потом.

Я не врала насчёт головы! Она действительно начинала болеть, и я хотела этого, хотела эту боль. Пусть лучше так, пусть лучше голова. Но не в туман, нет...

Всё же мой стыд сыграл в пользу этого капитана. Когда в следующий раз медсестра спросила, хочу ли я разговаривать с капитаном Гордеевым, я утвердительно кивнула головой. Пришлось кивнуть.

А может, его ладонь была очень уж большой и надежной — поэтому кивнула? Не знаю.

И мы начали говорить. Недолго. Пять минут. Десять минут. Больше он не настаивал, и я не хотела.

А ещё он извинился за своего коллегу. Сказал, что этот Сайгаков крепко получил от него за халатность.

— Какую халатность?

— Ты же помнишь, что приходила писать заявление, а он не принял?

Не-ет. Или да, но очень смутно.

Я помнила дикий страх и боль. А еще безвыходность. Я бежала. Пряталась. Я не хотела... Чего не хотела? Чего-то страшного. Очень страшного. Даже сейчас сердце начинает колотиться, умоляя, чтобы его выпустили из клетки, что образовали мои ребра. Гордеев убирает ладонь с моей ладони, отчего становится еще страшнее. Только на секунду. Он садится на мою постель и прижимает к себе. Так долго, пока сердце вновь не становится послушным мотором кровеносной системы.

— Ты что-то вспомнила, да, Анна?

Я бы вырвалась и сказала бы, чтобы он уходил, чтобы не мучил меня, но мы оба понимаем, что он здесь и ради меня тоже. Поэтому играю по его правилам:

— Пока ничего конкретного. Но я вам расскажу, если будет что-то понятное. Пока только страх, бег, боль, все на уровне ощущений.

— Все будет. Постепенно все будет. Нельзя все сразу. А постепенно — можно.

Ну да, капитан Гордеев не мастер красноречия. Но мне так больше нравится. Он в душу не лезет.

Мне нравится вот так сидеть, когда он плотно прижимает меня к себе. Честно, даже если бы захотела, не могла бы сдвинуться с места. Даже не так, если ПЛОХИЕ ОНИ захотят меня вырвать отсюда, пока вот так держит Гордеев — ничего у них не получится.

А еще у меня на подоконнике остался букет нежно-розовых тюльпанов. Ах да, Восьмое марта же. Международный женский день. А я женщина. Даже после предательства Славы осталась женщиной. И еще после какого-то кошмара — тоже осталась женщиной.

У нас с Гордеевым выработалась своя привычка, какой-то невероятно естественный, ладный, успокаивающий алгоритм встреч.

Сначала “Тук-тук”. Негромкий, но и не тихий.

Потом тюльпаны, или ромашки, или герберы. Но тюльпаны — самые любимые. Гордеев сам наливает воду в вазу, ставит ее на мой столик.

Далее вопрос:

— Поговорим?

Мы не говорим о моем лечении, самочувствии. Мы говорим о ПЛОХИХ, о том, что прячется в моей памяти. Не потому, что он чурбан бесчувственный, нет. Просто до того как зайти ко мне, он всегда наведывается к Инге Сергеевне и она рассказывает капитану Гордееву больше чем, наверное, мне самой.

— Иди сюда. — Далее Гордеев садится на мою кровать и приглашает сесть рядом, сесть ближе.

Иногда просто держит ладони, иногда это даже почти объятия.

Он никогда не ругается, никогда не торопит. Я вообще начала думать, как же он такой мягкий и добродушный может работать в полиции? Ровно до момента, когда стала свидетелем его телефонного разговора.

Он не кричал, не ругался, он даже не матерился, хотя я видела, что какая-то новость выбила его из колеи. Но в его интонациях было столько угроз — не пустых, что даже я поверила им. Тогда и стало совершенно понятно: мягкость — это не про капитана Гордеева, если на его пути встанут отморозки, он одной рукой поставит их на колени и заставить молиться тому богу, которому эти отморозки верят.

После того звонка страшно мне не стало, стало надежнее.

Если я ничего не вспомнила за те дни, что его не было, он начинал сам говорить. Удивительно, но очень часто именно в такие моменты забытые фрагменты всплывали и дружно выстраивались в логичную мозаику.

И когда меня уже готовились выписать через какие-то пять-шесть дней, Гордеев предложил:

— Анна, поздравляю тебя с выздоровлением, эти пять дней — просто контроль, без таблеток, без капельниц, без уколов. Ты все преодолела, и даже очень-очень помогла мне.

— Вы нашли этих воров и убийц? — спрашиваю я, боясь услышать “нет”.

Но чудо не случается. Гордеев говорит другие слова:

— Аня, ты смелая девушка, умная, прозорливая. Предлагаю после твоей выписки не терять друг друга, а вместе идти по следам твоих мучителей. С моей стороны, да и со стороны государства — будет всевозможная защита и поддержка.

— Я? Вы предлагаете мне вместе расследовать это дело? — Я не знаю, радоваться или сердиться, я в каком-то шоковом состоянии.

— Не двадцать четыре на семь разумеется, не будем забывать о состоянии твоего организма. И не тебе, а Вике.

— Какой Вике?

Глава 17

— Можно к тебе, моя хорошая?

Мне нравится голос Инги Сергеевны. Понимаю, работы у нее много, проблем пруд пруди, но иногда она заглядывала в мою палату. Наверное, жалела. Ко мне же кроме Гордеева никто не приходил, а за дверьми сидел охранник. Если б были родные и близкие, пустили бы, я думаю, но их не было. Слава из этого списка вычеркнулся сам, с Лилей я разорвала связи, опоенная философией “Воронки”.

Когда думаю об этом, чувствую себя тусклой звездочкой, что затерялась в бескрайних космических просторах. И бесконечно приятно, что ко мне, такой маленькой, мерцающей в пол силы тянет лучи яркая теплая звезда — Инга Сергеевна. А ещё нравится, как она ко мне обращается, словно мама: “моя хорошая”. И голос — бесконечно мягкий, и руки у неё мягкие, взгляд тёплый.

— Как настроение? Как завтрак? Поела?

Настроение у меня хорошее, несмотря на то, что память потихоньку возвращает все забытые фрагменты последних трех месцев на место. Возвращает так, что выть иногда хочется. И я вою, ночью, под одеялом.

...Сначала вспомнила, как я в первый раз попала в