Храмы веселья - Кейт Аткинсон Страница 10

Неловкий возраст

Четырнадцатилетняя Фреда проснулась еще до того, как Кокеры погрузились в «бентли» у тюремных ворот. Фреду разбудили крики и фальшивое пение ночных рабочих рынка Ковент-Гарден, разгружающих машины с товарами, которые в полночь начинали прибывать отовсюду: яблоки из Ившема, грибы из Саффолка, экзотика со всего мира.

С тех пор как Фреда – Альфреда Мёргатройд – сбежала из дома, она снимала мансарду в убогом пансионе на Генриетта-стрит, настолько близко к рынку, что, казалось, сюда доносился запах растоптанных гниющих капустных листьев. Фреда приехала в Лондон за удачей, намереваясь стать звездой сцены Вест-Энда. Ее пока не открыли, но она не теряла мужества, и в эту субботу ей предстояло прослушивание. Она была уверена, что ее жизнь вот-вот изменится.

Хоть и миниатюрная, Фреда выглядела старше своих лет. Она была хорошенькая, но на удивление не кичилась своей внешностью, считая ее скорее делом случая. Или божьим даром, если верить, что Бог выдает красоту людям как что-то хорошее (Фреда не верила). Красота больше смахивала на каверзы греческих богов – скорее проклятие, чем дар. Одной из немногих книг, прочитанных Фредой, была иллюстрированная антология греческих мифов («Мифы Древней Греции для детей»), найденная ею в десять лет на скамье в вагоне. Не сказать, чтобы полезный учебник жизни.

Фреду выставляли напоказ, едва она выучилась сидеть без посторонней помощи, и ее мать собрала целую батарею фотографий, запечатлевших успехи дочери: от участия в конкурсах «Милый малыш» до исполнения роли Клары (на которую набирали из местных) в профессиональной постановке «Щелкунчика» приезжей театральной труппой на прошлое Рождество. Глэдис, мать Фреды, когда-то служила усердным хроникером ее красоты, но в последнее время утратила интерес и решила, что праздный образ жизни лучше обеспечить за счет нового мужа, на поиски которого и бросила все силы. Раньше Глэдис использовала как источник дохода внешность Фреды, но вложения перестали окупаться. «Ты уже подвядаешь», – сказала она Фреде. Та нахмурилась. Ей казалось, что впереди еще годы цветения.

Предметом гордости для Фреды был талант, а не внешность. Часы, проведенные в пируэтах, поворотах, чечетке, на пуантах и в шассе[17]. С трех лет она посещала танцевальную школу, из которой Королевский театр Йорка ежегодно выбирал лучших учеников для укрепления кордебалета в пантомимах, как и гастролирующие балетные и оперные труппы, приезжающие в Йорк (отсюда ее Клара: «Девочка из Рощ очаровывает в роли»). Рощами назывался их район города, но Фреде нравилось, как это звучит: будто она лесная нимфа, а не обитательница убогого дома в трущобе на задворках кондитерской фабрики «Раунтри». Раньше они жили в гораздо лучшем доме на Уиггинтон-роуд, прямо напротив фабрики, где работал отец Фреды, пока не умер, но три года назад их вышвырнули судебные приставы.

За свою недолгую жизнь Фреда освоила обширный репертуар, играя кошек, собак, медвежат, снежинок, фей и разнообразных (но почему-то всегда одинаковых) «деревенских детей», которые танцевали, пели и резвились вокруг майского древа. Казалось, ни одна рождественская пантомима не обходится без сцены на деревенской площади. Фреда была милым ребенком и умела следовать указаниям, что делало ее любимицей взрослых.

Фреда верила: нет ничего лучше на свете, чем стоять на сцене. Там обретаешь некое величие, возвышающее над унылым миром. При одной мысли о сцене душа Фреды воспаряла.

С семи до тринадцати лет Фреда служила манекенщицей и моделью одежды ручной вязки для производителя пряжи. Причем она не только позировала для фотографий на выкройках – в промозглой студии-мансарде в Манчестере, – но и участвовала в выступлениях труппы, гастролировавшей по северу Англии под эгидой местных лавок для вязальщиц, где продавались выкройки, спицы и клубки шерсти, позволяющие связать демонстрируемую одежду.

Эти маленькие дефиле чаще всего проходили в унылых церковных залах, и публика состояла в основном из женщин, все еще измотанных и надломленных утратами войны. И всегда почему-то зимой. «Видимо, такова природа шерсти», – говорила Ванда.

Они тащили одну упряжку, как выражалась Ванда. Их было трое – Дункан, Ванда и Фреда – плюс Адель, которая «работала на компанию» и отвечала за их переезды и ночлег, сжимая в одной руке путеводитель Брэдшоу, а другой таща чемодан, набитый «Вязкой», как она это называла (определенно с большой буквы), из одного прокуренного вагона третьего класса в другой. Никто из труппы, даже Адель, не умел вязать ничего, кроме лицевых и изнаночных петель, хотя Дункан утверждал, что освоил вязку по-французски. Ванда смеялась и говорила:

– Не будь пошляком.

В войну он служил на флоте. Моряки, видимо, любят повязать.

Когда они демонстрировали товар, им постоянно задавали вопросы: «Что это за кромка?», «А это двойная коса?» Ванда умела превращать эти вопросы в комплименты:

– О, вы заметили, какая вы умница! А вы сами как думаете, какой это узор? Уверена, вы разбираетесь.

И все в таком духе.

«Переоблачения», как Адель называла смену одного вязаного предмета на другой, неизменно происходили в тускло освещенном закутке при зале, среди молитвенников, рассыпающихся рождественских яслей и прочей позабытой церковной утвари.

В зале они не выходили на сцену, даже если таковая имелась, а чаще всего ее не было. Вместо этого они шествовали чередой, один за другим, по проходу между рядами шатких стульев, занятых публикой. Дойдя до конца зала, они чинно совершали поворот кругом и возвращались обратно.

– Чем медленнее, тем лучше, – наставляла Адель. – В дождливый будний вечер люди не на вязание поглазеть приходят, а за впечатлениями.

Фреда демонстрировала разнообразные кардиганы и свитера со сложными узорами, костюмы-тройки с плиссированными юбками и шетландскими беретами. И множество помпонов.

– Очень аппетитный вид, – говорила Ванда.

Фреда быстро привыкла смотреть прямо перед собой и безмятежно улыбаться, пока зрители тянулись потрогать рукав, пощупать подол ластичной вязки[18] или, порой, саму Фреду – ущипнуть за тыльную сторону ладони или похлопать по упругой икре, призывно возвышающейся над белыми носочками и черными лаковыми туфельками. Эти туфельки сразу после показа снимались, чтобы не поцарапать, и сменялись простыми коричневыми оксфордами.

Фреду часто награждали нестройными аплодисментами, никак не относящимися к «Вязке», – скорее всего, за то, что она лучилась обещанием: обещанием будущего, которое непременно окажется лучше прошлого. В глазах публики это ее освящало. Если бы они могли урвать себе частичку ее, наподобие святых мощей, – фалангу пальца, прядь волос, да хоть помпон, – они бы так и сделали.

Ванда была высокая и костлявая, с волосами цвета имбирного печенья. Гламурная, хоть и видавшая виды, она всегда благоухала «Хабанитой» от Молинар, сшибая с ног при близком контакте. Она