Трюкач. Выживший во Вьетнаме - Пол Бродёр Страница 9

был окутан тенью. Камерон мысленно повернулся на запад, и все подробности этого дня прошли перед его воображаемым взором чередой теней – будка сборщика налога, мост, пирс и этот похожий на ковчег отель – в потоке, направляющемся к морю, чье необъятное присутствие и беспредельное молчание он чувствовал спиной. Время идет, радостно думал Камерон, и интересовался, как человек с плохим зрением может представить себе это сияние, которое обрушило солнце на весь антураж вокруг повествования. Но если от режиссера нельзя было ожидать, что он вообразит себе весь ужас такого ослепительного сияния, какой смысл утруждать его лопающимися и переливающимися всеми цветами радуги пузырями, которым не предшествовал всплеск, но который услыхал бы и слепой? «Совсем никакого смысла», – решил Камерон. Таким образом, он оставил их за пределами своей истории, точно так же, как не упомянул о своем побеге из автобуса, о камне, который он бросил в автомобиль, и вертолете, вовремя выпущенном их этой сказки. Сейчас, глядя на Готтшалка, он думал, должен ли именно он нарушить молчание.

Но режиссер, выслушавший эту историю, не прерывая, вдруг заметил, что она содержит ряд аспектов для дальнейшего обсуждения. После он добавил, что события можно было бы рассмотреть в том порядке, в котором они происходили, потому что так легче разложить их по полочкам.

– Да, начнем сначала, – сказал он. – Давай вернемся к запоздалой попытке сборщика дорожного налога попробовать вернуть тебя.

– О'кей, – ответил Камерон, удивляясь и чувствуя облегчение в этом малопривлекательном пункте ухода. – Но я бы хотел пояснить, что упомянул сборщика налога просто для затравки.

– Моя собственная работа свободна от таких рамок, – заметил Готтшалк. – Лично я избегаю историй с началом, серединой и концом. Мне интересны фрагменты и порядок, в котором я их располагаю.

– Может быть, мне стоит нарушить последовательность и начать сначала, – сказал Камерон со смехом.

Режиссер улыбнулся и покачал головой:

– Нет, пролог в таком виде интригует, а поскольку в твоей истории есть целый ряд темных мест, требующих прояснения, давай начнем с этой детали, кажущейся самой незначительной.

Камерон пожал плечами и ответил, что действия сборщика налога скорее всего можно списать на жару.

– Ты уже многое отнес на счет жары, – сказал Готтшалк. – Давай, по возможности, освободим погоду от ответственности и сосредоточимся на другом.

Камерон кивнул, ничего не ответив, но от его внимания не ускользнула правоведческая лексика режиссера. «Он что-то подозревает, – сказал он себе грустно, – немного не туда, и ты можешь себя выдать…»

– Так, если я тебя правильно понял, сборщик налога пытался отговорить тебя идти, выйдя из будки и закричав «Воа!».

– Верно, – сказал Камерон. – И что еще, как не расплавленные мозги, могли быть причиной, что он спутал меня с лошадью?

– Если вообще можно обвинять жару, то, может быть, она подействовала на твою способность слышать, а не на его способность соображать.

– Насколько я знаю, у меня все в порядке со слухом.

– Однако я мог бы смело утверждать, что сборщик налога, выйдя из будки, кричал не «Воа», а что-то фонетически похожее.

– Почему вы так уверены?

– Потому что все радиостанции передавали одни и те же новости.

Камерон сделал глубокий вдох, но обнаружил, что не может сдерживать дрожь в коленях. Он вспомнил, что упоминал радио сборщика налога, но был уверен, что ни словом не обмолвился о своей боязни, что пилот вертолета воспользуется своим передатчиком и доложит о несчастном случае на дамбе. Больше того, он был совершенно в этом уверен, разве не намеренно он исключил упоминание о вертолете из своей истории?

– Вы сказали – все приемники? – спросил он.

– Да, но особенно имея в виду мой и сборщика налога.

– Приемник сборщика налога был неисправен.

– Дело в спутавшихся проводах или неисправной проводке. Эти старые приемники все одинаковы. Когда ты ушел, сборщик налога, должно быть, вернулся в свою будку, нетерпеливо ударил по своему приемнику и был вознагражден последними новостями.

– Я что-то не улавливаю смысл, – сказал Камерон.

– В дневных новостях сообщалось, что переговоры прерваны, и находящиеся на передовой соединения двух дивизий вошли в демилитаризованную зону и начали наступление на Север. Короче, разразилась полномасштабная война.

* * *

Камерон чуть было не сказал, что все еще не понимает, как на него нахлынули воспоминания: сборщик налога звал его сквозь жаркое марево снова и снова, тщетно повторяя абсурдные звуки, действительно фонетически похожие на то слово, которое, как Готтшалк предположил, он слышал. Да, режиссер, должно быть, прав; он кричал другое слово – его значение было искажено той же жарой, приглушившей всплеск, который должен был быть единственным логическим следствием глухого удара камнем… Наконец-то ставший четким смысл случившегося неожиданно «поймал» в ловушку ход мыслей Камерона, отдаваясь в его мозгу неким звуковым эффектом, эхом сопровождающим самые кошмарные и невероятные сны.

Режиссер надел свои толстые очки и пристально посмотрел на него.

– Не стоит тревожиться, – сказал он. – Сообщение было вскоре опровергнуто официально и названо тщательно продуманным враньем. Так что никакой войны нет, по крайней мере полномасштабной. Просто легкий испуг, вызванный чьей-то глупой шуткой. Легкий испуг, которого ты избежал благодаря своей ошибке. Так или иначе, ты же сам видишь, что сборщик налога кричал совсем другое.

– Другое, – пробурчал Камерон. Голова кружилась, словно его мозг, разобранный на части, был помещен в калейдоскоп, в который он сейчас смотрел.

– Что с тобой? – спросил режиссер.

– Устал, – ответил Камерон.

– Неудивительно после всего, что ты пережил. Почему бы тебе не пройти за эту стойку и не присесть? Да… Ну и, распутав один секрет, давай перейдем к другому, кроющемуся за заграждением, через которое ты прошел и вышел на дамбу, не так ли?

– Да, – ответил Камерон с готовностью свидетеля, дающего заранее подготовленные адвокатом показания.

– Или, точнее, на мост.

– Да.

– Теперь водитель автомобиля – человек, которого ты так сразу заподозрил в желании тебя убить, он выехал с другой стороны?

– Да.

– А в конце дамбы были заграждения?

– Я забыл.

– Попытайся вспомнить.

– Кажется, были.

– Значит, водитель остановился, вылез из машины и отставил козлы для пилки бревен, чтобы проехать по дамбе.

– Какое это имеет значение? – сказал Камерон, считая, что режиссер имеет склонность к окольным путям. – Чего вы добиваетесь?

– Мотива, – ответил Готтшалк. – Ты описал все эти события, закончив попыткой покушения на твою жизнь, но где объяснение?

– У меня его нет.

– Ты хочешь сказать, что оно тебя не интересует.

– Возможно, объяснения просто нет.

– Скептицизм – это всегда удобная маска.

– Почему не расположить детали подходящим образом?

– У вас, молодых людей, нет любопытства, – заметил режиссер. – Это от отсутствия надежды. Вы просто зрители.

Вместо