Один на один с металлом - Сергей Петрович Кольцов Страница 17

«Наверное, она ему нравится, если он сдерживает себя и не хочет материться при ней», – я перевел взгляд на стенографистку. Светловолосая, довольно симпатичная девушка тоже молча посмотрела на меня.

«А ведь майор сейчас похож не на быка Борьку, а на медведя, которого не вовремя подняли из берлоги», – закончил я свою мысль.

– Подпишешь по-хорошему и уматывай на свой Тихоокеанский флот или еще там куда… Отделаешься выговором по партийной линии за потерю политической бдительности. Да, Черкасов, надо уметь различать врагов народа, – ухмыльнулся майор. – Тех врагов народа, которые хотели захватить власть в стране… Не хочешь по-хорошему, все равно подпишешь… только по-плохому, – майор хитро ухмыльнулся, посмотрев мне в глаза. – У меня все признаются и во всем. Надо будет, признаешься и в том, что ты царя Ивана Грозного отравил.

При этом он победно посмотрел на девушку, видимо, предполагая, что она оценит его юмор.

– Ну что надумал, Черкасов? – с деланым добродушием обратился ко мне следователь.

Медленно выдохнув воздух, я молча мотнул головой.

– Ладно, будем по-плохому, – следователь нажал кнопку вызова. – На «стойку» его, – бросил он появившимся в кабинете охранникам.

Меня снова привели в камеру, но уже не в свою. Это была клетушка метров пять в длину и метра два в ширину. Было и зарешеченное окно, но оно располагалось так высоко, что увидеть, что там, на воле, было невозможно. В этой камере не было ни привинченной кровати, ни умывальника, ни унитаза. Ничего, кроме двух табуретов, на которые уселись два надзирателя. Я стоял между ними.

Эта форма дознания, в свое время запрещенная наркомом НКВД Берии, величалась «стойка» или «стоянка». «Поставить на стоянку» означало в течение длительного времени не давать человеку спать. Причем подследственному не позволялось ходить, даже двигаться, не говоря уже о возможности сидеть или лежать… Как рассказывал писатель Роман Николаевич Ким, больше всех эту пытку выдержал один авиационный инженер. Он простоял около семидесяти часов. Этих трех суток хватило, чтобы сделать его инвалидом.

«Думай-думай, тебя именно этому учили в первую очередь», – подстегнул я себя, глядя на примостившихся на табуретках соседей. «А что, если… Но Роман Николаевич этнический кореец, и с его внешностью такой фокус был вполне приемлем. Значит, думай еще, вспоминай все, чему тебя учили в институте». Да, тогда, в тридцать седьмом, арестованного старшего лейтенанта госбезопасности Кима уже должны были расстрелять… Следственные дела тогда штамповали быстро – подручные наркома Ежова громили советскую разведку, как военную, так и НКВД. И когда Роман Николаевич обратился к следователю с признательными показаниями, тот сначала обалдел от радости. А потом пришлось проверять его показания, и все это растянулось на полгода. За это время сменилось руководство НКВД. Пришедший на пост наркома Лаврентий Павлович Берия дал команду объективно разобраться во всех следственных делах и провел амнистию в отношении незаконно осужденных. «Так, значит, использую этот тактический прием, но только придется простоять несколько часов. Все должно выглядеть естественно… Я должен сломаться. Мой следователь большим умом явно не отличается, да и излишним образованием тоже не обременен… Но на полгода затянуть волынку у меня точно не получится – сейчас не тридцать седьмой год, а пятьдесят третий. Ладно, как говорится, с паршивой овцы хоть шерсти клок, и то дело…» – подумал я про этого следователя.

Когда по моим прикидкам прошло около четырех часов, я повернулся к правому охраннику.

– Я хочу дать признательные показания следователю.

Тот в ответ лишь кивнул, не проронив ни слова. Меня снова провели по коридорам, и вот я оказался уже в знакомом мне кабинете. За столом, обложившись ворохом бумаг, сидел его хозяин и что-то писал. Стенографистки на этот раз не было. Наверное, рабочий день закончился, и она уже ушла домой. А этот трудился не покладая рук. Видимо, хотел, чтобы начальство заметило его служебное рвение. Наконец майор оторвался от бумаг и с делано безразличным видом мельком скользнул по мне взглядом.

– Ну что, надумал, Черкасов? – майор, потянувшись, поднялся из-за стола.

– Я не Черкасов. Мое настоящее имя Мотоно Кинго. Я являюсь приемным сыном японского дипломата Мотоно Ичиро, бывшего посла в России…

Сглотнув комок в горле, я продолжил медленно говорить, показывая моральную сломленность и внутреннюю опустошенность.

– Впоследствии мой приемный отец стал министром иностранных дел в кабинете Ямамото. Свое основное образование я получил в императорском лицее в Токио. Затем окончил Никано-рикугун-гакко… Русским языком владею с детства – на нем говорили в нашей семье, – добавил я, глядя в округлившиеся глаза следователя.

– А это что такое? – следователь обалдело глядел на меня, с трудом веря в происходящее.

– Императорская разведывательная школа, – быстро ответил я. «Уж больно ты впечатлителен, дядя, а в нашей профессии это минус», – мысленно отметил я. И, отвечая на следующий, еще не высказанный вопрос, продолжил: – Виктор Черкасов был убит осенью сорок первого года перед отправкой в Москву. Тело, естественно, не нашли, те, кто обеспечивал мое внедрение в бригаду особого назначения, умеют работать…

Мой следователь трясущимися от волнения руками уже прикуривал папиросу. Наконец, справившись с собой и сделав несколько затяжек, он с сомнением спросил:

– Но вы ведь не очень похожи на японца… – и внимательно посмотрел на меня.

– Я из семьи айнов [31] с острова Хоккайдо, – быстро ответил я.

– А это кто такие? – уже с интересом спросил следователь.

– Айны являются народом европеоидной расы и от русских неотличимы. Хотя еще со времен Русско-японской войны японские разведчики, забрасываемые в Россию, по легенде, играли роль оренбургских, забайкальских или сибирских казаков. Этнотип очень схожий с одним из японских. – Я продолжал говорить, не давая следователю времени на осмысление услышанного. – Поэтому и был выбран город Чкалов, бывший Оренбург. Я имею в виду мое внедрение, – пояснил я и, поглядев прямо в лицо майору, спросил: – Читали, наверное, повесть Куприна «Штабс-капитан Рыбников» про японского разведчика?

Его мой вопрос явно озадачил. Он это наверняка не читал, а сейчас не хотел в этом признаваться – понял я.

– «Ведь на Урале и среди оренбургского казачества много именно таких монгольских шафранных лиц», – продекламировал я строки произведения.

Майор уже явно пришел в себя и теперь, сидя за столом, что-то деловито писал. «Ну, пиши, пиши. Этот протокол я подпишу с удовольствием. Потом майор помчится лично докладывать начальству, что разоблачил матерого шпиона. И если у него непосредственный начальник наподобие его самого, то могут действительно послать запросы в Чкаловское управление МВД, да и