На излом клинка. Книга первая - Александр Капков Страница 10

и, подождав ещё немного, я понял, что мои враги удалились. Пелерен, это тот, третий из дома маркиза. Вот и подтверждение, что убить меня хотели мои наниматели. Только тут я почувствовал боль в левом предплечье, в горячке я не заметил, что меня ранили. Значит, кавалерист всё-таки меня задел. Рана была лёгкой, всего лишь порез, однако промыть и перевязать его не мешало. Я на миг почувствовал слабость, но превозмог ее и пошел через двор к чёрному ходу, время терять не стоило. Ключом я открыл дверь гостиницы и, стараясь не шуметь, поднялся на второй этаж, где в начале коридора находилась моя комната. Ключ от неё я тоже носил с собой постоянно, чтобы произвести уборку у госпожи Берру был свой. Я открыл дверь, ощупью добрался до стола и засветил свечу. Она давала мало света, но зажечь другие я не осмелился. Хорошо, что большой кувшин, как и всегда был наполнен водой, пусть остывшей, пора было заняться раной. Морщась, я снял продырявленный камзол и, закатав покрасневший от крови рукав, осмотрел рану. Как я и ожидал, она была поверхностной. Промыв её водой и перевязав кое-как оторванным куском от чистой рубашки, я решил, что можно подождать до утра, а уж утром сходить к практикующему неподалёку доктору. Однако, расстегивая пуговицы на жилете, я заметил странную тень на стене и, повернувшись рассмотреть, что это, едва подавил крик.

В кресле, в котором я любил читать, сидел человек. По неподвижной, застывшей позе его можно было предположить, что он или крепко спит, или умер. Искренне надеясь на первое, я взял свечу и подошёл ближе. Нет, надежды мои не оправдались, он был мёртв, а в груди торчал мой стилет10, засунутый по самую рукоять. Я поднял свечу выше, чтобы разглядеть лицо убитого. Это был Абрахам Гернцель – еврей-ростовщик, не раз ссужавший меня деньгами под небольшой процент. Он держал в городе ссудную кассу и поговаривали, что в числе его должников немало знати. Мгновенно вспотев, я стоял и смотрел на сухое поджарое тело того, кого я только вчера видел живым и здоровым. На горбоносом и тонкогубом лице Гернцеля застыло выражение безмерного удивления, словно он до своей последней минуты не подозревал, что его ждёт. Костлявые руки покойника спокойно лежали на подлокотниках кресла, удар был нанесён мастерски, еврей умер мгновенно.

Дьявол! Как он здесь оказался, и кто его убил? Забыв про рану, я взялся за лоб, охнув от боли. В моих мозгах в этот момент что-то щёлкнуло, и я осознал до конца, в какую пропасть угодил. Первое, бретёры на улице и труп в комнате из одной оперы. Второе, мои заказчики маскарада приложили к этому руку. Ну не бывает таких совпадений, не бывает! Польстившись на золото, я своими руками смастерил себе западню. Только сейчас мне открылся коварный замысел де Шартра и Сен-Жана. Пока я на балу разыгрывал из себя дурака, у меня в комнате убили бедолагу еврея. Я не знал, зачем и с какой целью, но убийство явно вешалось именно на меня! Это же моя комната. Нет, не сходится, меня ведь тоже хотели убить. Если бы им это удалось, то за смерть ростовщика я бы ответить не смог уж точно. А небесное правосудие справедливее земного. Постой-ка, на одного мертвеца очень легко списать второго. Актёр убивает своего заимодавца из-за денег, а потом его самого режут бандиты, чем вам не история? И что хитрого, позвать ко мне в гостиницу Гернцеля? Достаточно послать за ним уличного мальчишку. Покойный слыл неутомимым ходоком. Как трудолюбивый муравей, сновал он по городу, то обходя должников, то в поисках новых клиентов. Он любил повторять только две пословицы: «Волка ноги кормят» и «Если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе». Сколько раз он бывал у меня! А я занимал у него жалкие крохи под какой-нибудь залог. В городе открыто судачили о его богатстве, впрочем, редко о каком еврее такого не говорят. Я словно наяву представил, как старый ростовщик приходит в гостиницу, спрашивает меня, и мадам Берру любезно разрешает ему подождать в моей комнате, что бывало и раньше, не раз. Ему открыли, и он уселся в кресло меня дожидаться. И дождался! Убийцу! Или убийца уже был в комнате, спрятавшись, к примеру, за кровать. Ключ от комнаты находился в кармане моего платья в доме маркиза, взять его было просто. Если всё это так, то что же мне делать? Я жив и, значит, смогу оправдаться, хотя едва ли кто станет меня слушать. Раз маркиз и виконт играют против меня, то спасать не будут, наоборот, утопят. Моё слово против слова дворянина ничего не стоит. Но есть Флоранс! Нет, она женщина, её слово тоже мало значит, хотя.… Вот я болван, да меня зарежут раньше, чем я раскрою рот, разве не родной брат маркиза исполняет «хлопотливую» должность смотрителя тюрьмы? Тут я выкарабкался из своих спутанных мыслей и осознал, что нахожусь в обществе трупа, и возможно, меня ждут на улице давешние бретёры с подкреплением, я ведь изрядно проредил их ряды. Мне нужно бежать! Прочь из города, подальше от убийц и полиции. Но сначала, необходимо переодеться и собраться. Слава Богу, что я любитель приодеться, и в моем шкафу достаточно всякой одежды. Правда, не вся она подходила для бегства. Я поменял рубашку и кюлоты, вместо порванных в схватке, обулся в удобные сапоги из мягкой кожи. Надел поверх своего лучшего жилета замшевый сюртук11 с теплой подкладкой и запасную треуголку, потому что плащ и шляпу пришлось бросить в переулке. Шпагу-трость я решил оставить в номере, без ножен она возбуждала лишние подозрения. Зато взял двуствольный пистолет, надёжный и с хорошим боем, снятый с убитого прусского офицера под Ротенбургом, а также пули и запасные кремни. Теперь мой стилет, наточенный как бритва и воткнутый в ростовщика. Оставлять его в трупе было бы глупо, еще одна улика против меня. Да и сам кинжал мог мне пригодиться. Взявшись за рукоять, я потянул его и вынул из раны. Крови вытекло не много, она осталась внутри. Я тщательно протер стилет тряпкой и засунул в правый сапог. В дорожный мешок сложил пару чистых рубах, чулки и бритвенные принадлежности, с сожалением окинув взглядом милые безделушки, накопившиеся за три года. Настал черёд денег, без которых моё бегство могло завершиться не начавшись. Из ста луидоров пятьдесят лежали в моем кошельке, а те, что я