Горячее эхо песков - Александр Александрович Тамоников Страница 10

Эти слова он произнес по-русски, и притом тихо, чтобы их не услышал противник. Никому не надо было слышать, что Лютаев изъясняется по-русски…

— Не стреляйте! — крикнул Иваницкий по-английски. — Мы сдаемся! У нас раненый и двое убитых!

Слова, произнесенные по-английски, произвели впечатление на противника — на это у Иваницкого и был расчет. Если твой противник изъясняется по-английски, то неизвестно, кто он такой на самом деле, из какой страны и кто его послал. Многие в этом мире изъясняются по-английски, и тут как бы не совершить оплошность и не выстрелить в какого-нибудь союзника. Для начала нужно разобраться, кто твой противник на самом деле. Значит, стрелять не будут. Тем более что противнику наверняка дано задание взять подрывников живьем. Хотя бы нескольких из них. А тут они сдаются сами. Нет, не станут они стрелять. А это означает, что война для группы Иваницкого продолжается. В других условиях, другим оружием и другими способами, но продолжается.

* * *

Иваницкий в своих предположениях оказался прав — стрелять в них не стали. Они вышли с поднятыми руками, включая раненого Кицака. Лютаев продолжал ругаться сквозь зубы.

— Умолкни! — велел ему Иваницкий. — Если уж тебе так невтерпеж, то ругайся по-английски. Или хотя бы с английским акцентом.

— При случае потренируюсь! — буркнул Лютаев. — Вернусь домой — найму себе репетитора. Или какую-нибудь молодую репетиторшу, чтобы она научила меня материться с лондонским акцентом. А пока — как умею.

— Тогда ругайся про себя, — сказал Иваницкий.

— Не тот получается эффект, — отрезал Лютаев.

Их окружили плотным кольцом. Окруживших было так много, что Лютаев невольно присвистнул. Действительно, справиться с таким количеством неприятеля, вступив с ним в рукопашную схватку, было делом немыслимым. Да еще и без патронов, да еще и после целых суток отчаянного сопротивления. Все восемь бойцов ощущали себя безмерно уставшими, да и могло ли быть иначе?

Их обыскали, ничего при них не нашли и жестами велели опустить руки. Наступила томительная пауза.

Как ни всматривался Иваницкий в лица тех, кто его окружал, не мог обнаружить ни одного человека с европейскими чертами лица. То ли таковых не было вовсе, то ли они по непонятным причинам не желали выходить в первые ряды. Вначале никто с пленниками ни о чем не говорил, по всей вероятности, все ждали старшего. Или того, кто мог бы изъясняться по-английски. А возможно, в этом молчании таилось еще что-то. Все было смутно и непонятно. Пленники, шатаясь от усталости и поддерживая друг друга, стояли в кольце молчаливых настороженных людей, и было неясно, что может произойти в следующую минуту.

Молчание нарушил Иваницкий.

— У нас раненый, — произнес он по-английски, — и двое убитых. Там… — Он указал себе за спину. — Кто-нибудь из вас понимает по-английски?

В плотных молчаливых рядах обозначилось движение, и вперед вышел какой-то человек в форме офицера.

— Повторите, что вы сказали, — на ломаном английском языке попросил он.

Иваницкий повторил.

— Кто вы такие? — спросил офицер.

— Говорить будем потом, — сказал Иваницкий. — Вначале помогите нашему раненому. И приберите тела.

Офицер какое-то время размышлял, затем дал несколько отрывистых команд, судя по всему на каком-то местном диалекте. Шесть солдат, держа оружие наготове, осторожно направились к тому месту, где, по словам Иваницкого, находились убитые. Вскоре один из них вернулся и что-то сказал, обращаясь к офицеру. Офицер в ответ дал отрывистую команду. Тот, кто вернулся, вновь исчез.

Через несколько минут вернулись все, они несли на руках убитых Цинкера и Егорова.

— Положите их рядом с нами, — сказал Иваницкий, обращаясь к офицеру. — Мы хотим с ними попрощаться. Вы понимаете, что я вам говорю?

Офицер понял. Опять прозвучала команда, и двух мертвых бойцов опустили на землю. Восемь оставшихся в живых окружили своих погибших товарищей. Наступил миг прощания. Наверное, каждый сейчас хотел бы сказать напоследок своим погибшим друзьям искренние слова, но не та была обстановка, чтобы произносить прощальные речи. Поэтому прощались молча, лишь хмуро сдвинув брови и изо всех сил сжимая зубы. Впрочем, Лютаев не выдержал и сказал едва слышно:

— Похоже, не лежать вам, братцы, в родной земле. Вот за то вы нас и простите. А больше не за что нам у вас просить прощения. Потому что на вашем месте могли быть и мы. Тут, знаете ли, дело случая. А может, судьба. А она не спрашивает, кому лежать, а кому еще потопать по земле. У нее свои представления и планы…

— Не говори по-русски, — тихо сказал Иваницкий.

— Так ведь ни на каком другом языке таких слов и не скажешь…

— Тогда говори молча.

Лютаев махнул рукой. Ведь и впрямь все было ясно и без слов. Сейчас двух павших бойцов невозможно было отправить домой. И с собой их взять тоже не было возможности. Для живых сейчас они стали бы обузой. Не лежать бойцам спецназа КГБ Цинкеру и Егорову в родной земле. Вот сейчас их поднимут чужие люди, унесут и где-то похоронят. И никто не будет знать, где их могилы. Что поделаешь? Спецназовцы КГБ тоже погибают. И далеко не всегда погибших удается отправить на родину. По всей земле под холмиками безымянных могил покоятся павшие бойцы. А то и вовсе нет никаких могил. Уж такая у них работа — родину защищать. А все равно обидно, потому что неправильно… Русский человек должен покоиться в русской земле.

Иваницкий повернулся к офицеру и знаками показал, что мертвых можно забирать. Тотчас же Егорова и Цинкера подняли и куда-то понесли. Никто из восьмерых бойцов не смотрел вслед своим навсегда уходящим товарищам. Лишь раненый Кицак вполголоса сказал:

— Не надо мне от них никакой помощи. Я чувствую себя нормально. Могу двигаться и разговаривать. А то ведь, чего доброго, и меня понесут так, как Цинкера и Егорова. Я уж как-нибудь сам. С вашей помощью.

Иваницкий молча глянул на Кицака, а затем так же молча подал знак офицеру: не надо, дескать, помощи нашему раненому, он чувствует себя нормально. Офицер сделал недоуменное лицо, но возражать не стал.

— Вы должны пойти с нами, — произнес он все на том же ломаном английском. — Здесь недалеко.

— Понятно, — сказал Иваницкий.

И они пошли, поддерживая друг друга. Двое самых выносливых — Прохоренко и Черняк — помогали идти раненому Кицаку. Окружившие их вооруженные люди двигались молча, и не было у спецназовцев ни единого шанса вырваться из этого кольца.

Глава 6

Шли