Селфхарм - Ирина Горошко Страница 13

кулак и орёт, как сумасшедшая. Её никогда не спрашивали. Просто мгновение назад она была нормальной, а потом приходила в себя и понимала: только что был пиздец. Как это контролировать? Она не знала. Это невозможно контролировать. Не было никогда момента принятия решения! Не было! Но тогда почему она виновата? Просто потому что она – дерьмо. С этой данностью ей предстояло жить.

Аня подходит к дому. Между деревьев на горизонте сверкает оранжевый шар. Аня протягивает руки, шар обжигает ладони, но Ане не больно. Развернувшись, словно античный метатель диска, Аня зашвыривает шар.

Выжигает всё нахуй.

Аня наполняет воздухом живот, грудь, всю себя. Топор вываливается из тела, падает на землю. Его растворяет белёсое Ничто.

5.

Аня знала, что оно случится. Ну глупо же верить, что со всеми так происходит, а Аню оно не тронет. Глупо, глупо – но Аня именно в это и верила.

Ведь она особенная.

Ведь у них с Джульеттой связь особая.

Ведь Джульетта видит, понимает Аню, как никто другой.

Но всё-таки, всё-таки – как Аня себя поведёт? Скажет, что так с ней разговаривать нельзя? Опустит глаза, промолчит, проглотит?

Оно случилось. Досадная ошибка, ляп в письме в Розовый театр, где осталась фраза «Просим предоставить сцену Авангардного театра для показа спектакля» – вместо «сцену Розового театра».

Джульетта подписала не глядя – и Аня отправила факс в приёмную директора театра.

И вот Джульетта стоит над столом Ани, щёки краснеют, капельки слюны летят во все стороны, она кричит, кричит – что она кричит?

– …такой непрофессионализм Аня вчера этот пидарас из меня идиотку сделал я себя облитой грязью ощутила он говорит что не имеет власти решать что будет показываться на сцене АВАНГАРДНОГО АВАНГАРДНОГО АНЯ театра а я как дура стою не понимаю Аня а оказывается моя помощница совсем охуела и не смотрит что вообще куда отправляет и делает из меня ДУРУ АНЯ

Сидит какая-то девочка за столом, смотрит снизу вверх на женщину, женщина на девочку кричит, девочка молчит, она вроде и смотрит женщине в глаза, но как будто куда-то сквозь, мимо.

Так странно – она такая маленькая, это девочка. Как это её взяли на работу, как это ей поверили, что она взрослая, как это ей платят зарплату. Она же ничего не может сделать, если над ней не стоят и не разжёвывают, а потом не перепроверяют.

Ошибку совершили ещё в самом начале, когда брали эту девочку. С ней же явно что-то не в порядке, она же явно недостойна этого – работать тут. Вообще где угодно работать, вообще жить, существовать девочка не достойна.

Но правда восторжествовала, теперь они знают. Джульетта теперь знает. Девочка разоблачена.

Больше Аня никого не обманет.

– Джульетта, простите меня.

Джульетта замолкает. О чём она только что кричала? Что больше не верит Ане, что как она может ей после такой подставы вообще доверять? А что это с ней, с Аней этой?

Она не плачет. Не кричит в ответ. Серо, безвоздушно произносит это «простите».

Джульетта сбита с толку. Ну простите – так простите. Разворачивается, уходит.

Тонкими, всё более настойчивыми струйками из Ани сочится кровь. Из ноздрей и ушей, изо рта, из сосков, из вагины и ануса. Тело становится белым, как надувной человечек Мишлен. Реки крови затапливают офис «Арт энд блад». Джульетта, Венера, Дубовский и все остальные быстренько погружаются на надувные лодки и, гребя, уплывают.

Вздутое тело Ани дрейфует на волнах этой крови. 6.

По центру комнаты Анастасия Евгеньевна ставит стол, покрывает его белоснежной скатертью.

По центру Аниной комнаты.

Аня ходит из угла в угол, и места ей нет. Скоро на столе появятся блюда, которые мать в честь прихода Вики и её семейства ещё с вечера выготавливала. Все соберутся вокруг стола.

Звонок домофона. Начинается. Начинается что?

Вика. За ней войдёт Иван. Нет, по-другому. Вбежит Алиночка. Потом войдёт Вика, за ней пройдёт муж. Вика будет выглядеть шикарно. Иван, конечно же, с порога скажет что-нибудь забавное и одарит маму и Аню безвкусными букетами.

Мама и Аня cмотрят на площадку возле лифта. Двери лифта разъезжаются, выбегает белокурая Алиночка в розовом платьице – не так резво, как рисовалось в воображении, но довольно бодро, выплывает из лифта Вика, на ней голубое платье, расходящееся от талии пышной юбкой, в руках большой кулич с разноцветной посыпкой. Вываливается Иван, высокий, широкий, ослепляюще надёжный. Настоящий отец семейства. В руках – жёлто-красные букеты.

– Вот они, мои дорогие, вот они, мои дорогие! – мать обнимает их всех, беспорядочно раздавая поцелуи.

Радовалась ли она когда-либо так же Ане?

– Викуля, какая ты красотка! Опять похудела, умница моя, ну красотка, красотка, Анюся, глянь ты на сестру!

Аня врезается губами в щеку сестры. Духи у Вики, как всегда, пошловатые.

Это же вечная их игра: мать будет хвалить Вику за похудение, Вика будет рассказывать, что это всё новая диета и какой-то супер-пупер тренер. Не обойдётся без вздохов, что Вика пошла в «папину породу», а вот «Аньке как повезло пойти в мамину», мать скажет своё вечное «ещё пару кило – и будет вообще блеск», Вика продолжит натягивать улыбку на лицо, словно это не она регулярно срывается с катушек, пихая в себя всё подряд, а потом суёт два пальца в рот, изгоняя съеденное. Аня знает, Аня слышала, как Иван орал, что Вика больная и ей надо к врачу, а Вика отрицала, рассказывая, что просто отравилась. «Пятый раз за месяц отравилась?» – бушевал Иван. Единственный раз, когда Аня почувствовала к нему что-то вроде симпатии.

Это ведь точно так же, как Вика в школе врала маме, что усердно учится и пишет все контрольные на пятёрки, а сама списывала и даже подставляла подруг, когда надо было объясняться, кто у кого списал. В чём Вика точно была отличницей, так это в том, чтобы запудрить матери мозги, выстроить из себя и своей жизни ту картинку, которую той так хотелось видеть.

– Малая, Христос воскрес! – в роли свойской старшей сестры Вика разве что не треплет Аню за щеку.

– С пасхой.

– Не знаешь, как надо отвечать, Анют? Воистину воскрес! – Вика переглядывается с матерью.

– Вика, давай не будем, – Аня смотрит на сестру из-подо лба.

– Так, а в чём дело? – Вика снова встречается глазами с Анастасией Евгеньевной.

– Аня считает, что мы ей что-то навязываем, – в голосе Анастасии Евгеньевны явная издёвка.

– А-а-а, снова оригинальничаешь!

– Да причём здесь «оригинальничаешь», Вика? Почему я должна говорить, что Христос воскрес,