«Я мечтал быть таким большим, чтобы из меня одного можно было образовать республику…» Стихи и проза, письма - Артюр Краван Страница 12

французский с его грамматикой и сочинениями сразу же наскучили мне до смерти. Как раз в одном из таких сочинений я с полной уверенностью написал, что мой дедушка, которым я очень гордился, был шесть метров ростом. Я зачитывал это вслух, а мои одноклассники покатывались со смеху и расхохотались пуще прежнего, когда преподаватель удивлённо переспросил меня о сверхъестественных размерах этого представителя семьи Ллойдов, а я вновь убеждённо заявил, что при жизни он был точно не ниже шести метров.

Артюр Краван

Журнал «Сейчас»

(1912–1915)

Сейчас

1 год № 1

Литературный журнал

Апрель 1912

Свисток[43]

Трансатлантический лайнер качается в ритм океана,

В воздухе дым извивается, будто бы веретено.

Протяжно свистя, могучий корабль к берегу Гавра пристанет,

Матросы-атлеты на суше медведями станут.

Нью-Йорк! О, Нью-Йорк! Как хотел бы в тебе я жить!

Смотрю, как науке и технике здесь суждено

Слиться в одно

В пышных, нетленных

Дворцах современных,

Где глаза ослепляют

Стеклянные конусы света

Снопами ультрафиолета,

Где вездесущ американский телефон,

И неслышно и мягко

Движутся лифты в шахтах.

Дерзкий корабль Английской компании,

И я, в восхищеньи всходящий на борт:

Там – роскошь, красота, турбины,

Электрифицированный комфорт,

Ярчайшим светом залиты кабины,

Колонны колышутся медленно в медном огне,

И руки мои опьянённые, словно во сне,

К прохладе металла, дрожа, прикоснулись

И в животворящий поток окунулись.

Зелёный оттенок запаха свежего лака

Уносит меня без оглядки в то время, когда́ я,

Забыв о долгах, яйцом катался в неистово яркой

Зелёной траве. В экстазе одежды я мог ощущать,

Как тело твоё, о природа, дрожь покрывает.

Мне бы на волю, конём бы пастись, по полю бежать!

Палуба с музыкой в такт блаженно раскачивается,

И холод сильней и пронзительней

в новом физическом качестве

С каждым вдохом и выдохом!

Я стал тосковать: ведь там негде ржать и некуда плыть,

Можно лишь чинно гулять, с пассажирами говорить

И смотреть, как колеблется ватерлиния, пока впереди не

Засверкают трамваи, бегущие в утренней синей

Мгле, а на стенах домов не запляшут белые отсветы.

Мы блуждали семь суток размеренным ходом

Под дождями, под солнцем, под звёздной россыпью.

Лихое, юное чутьё в торговле стало мне опорой.

Продавая консервы и изделия марки Гла́дстон[44],

Я заработал богатство: восемь миллионов.

Теперь я владелец десятка судов многотонных.

Под стягами, расшитыми моим гербом, плывут они по свету,

Рисуя на волнах и на ветрах мою торговую победу.

У меня есть и первый локомотив, который

Фыркает, пар выдыхая, как лошадь в мыле,

И гордыню свою в руках машиниста оставив,

Он мчится, отдавшись безумной восьмиколёсной силе.

Он влечёт за собой в приключение длинный состав —

В зелень Канады, в бескрайнюю глушь лесов,

И аркады мостов под рессоры свои подмяв,

Он летит сквозь поля в тишине предрассветных часов.

И если вдруг среди звёзд он увидит огни городов,

По долине разносится эхо протяжных свистков

Отголоском мечты о приюте под небом стеклянным вокзала.

А пока он везёт на буксире по зарослям рельс и столбов

Упругое облако дыма и грохот колёс по шпалам.

Артюр Краван

Неизданные материалы об Оскаре Уайльде

Оскар Уайльд – человек, коего многие считают обладателем необычного лба, сильно выступающего поверх надбровных дуг, но выше стремительно утрачивающего выразительность, в то время как его череп благородной яйцевидной формы расширялся ближе к затылочной части – говорил, что источником способностей человека является не передняя, а именно задняя часть черепа. Он также утверждал, что у истинно талантливых людей мысли зарождаются в… затылке.

В действительности же лоб у Оскара Уайльда был вовсе не низким, а даже довольно высоким, сильно выраженным, но без излишней бетховенской мускулатуры. В профиль он немного напоминал Байрона. К тому же голова Оскара Уайльда представляла собой образчик греческих пропорций – не таких, как у статуй, а скорее как у фигур, изображённых на вазах и медальонах.

Голубые глаза, подёрнутые лёгкой дымкой и темнеющие каждый раз, когда взгляд его оживлялся, были искусно вставлены в оправу надбровных дуг, над которыми суверенной аркадой возвышались широкие брови. Вместе с тем невозможно представить себе большего разнообразия в выражении глаз, способных казаться настолько тусклыми и замкнутыми на внутренних поэтических переживаниях и настолько же открытыми и устремлёнными во внешний мир.

Что же касается аристократического носа, то его широко открытые и подрагивающие ноздри жили своей, полной жизнью.

Бледные и мясистые губы вряд ли можно было назвать «милым ротиком». Рот у него и вправду казался весьма грубо скроенным, но притом отнюдь не бесформенным, а наоборот, чётко очерченным: посередине линия губ шла вровень с лицом, а уголки уходили вглубь, решительно загибаясь, словно прорезанные в античной маске.

В щеках его не было и намёка на худобу – они представали во всём своём пышном великолепии.

В общем, как уже упоминалось прежде, отличительной чертой его внешности был греческий профиль. Анфас же Оскар Уайльд хоть и сохранял это сходство с греческими фигурами, но в основном лишь в верхней, наиболее пропорциональной и гармоничной части лица. В нижней части, при плотно сомкнутых губах, прослеживалось скорее нечто египетское: таинственность, непреклонность, монументальная невозмутимость – своего рода сдержанная беспощадность.

В спокойном состоянии Оскар Уайльд излучал силу; это впечатление дополнялось нескрываемой уверенностью в себе, что, в свою очередь, придавало ему несколько надменный вид, однако и внутренние качества его естества не оставались незамеченными: чувственность, любвеобильность, лёгкость и непринуждённость, готовые сию же минуту проявиться в действии.

С прямой и величественной осанкой, унаследованной от его матери леди Уайльд, Оскар Уайльд подавался к собеседнику и осыпал его остротами, язвительными замечаниями и афоризмами. Произведя должное впечатление, Уайльд откидывал голову назад, словно говоря: «И что же Вы на это можете возразить?» В остальном одно его молчаливое присутствие в гостиной наполняло её целиком, а если тому сопутствовала ещё и речь, то, не повышая тона, Оскар Уайльд совершенно естественным образом занимал ведущее место в любой происходящей вокруг дискуссии.

Он