Солдат Донбасса - Александр Крештоп

Александр Крештоп

Солдат Донбасса

Посвящается моей жене, рядом с которой я стал тем, кто я есть.

За свою жизнь я благодарен Богу и родителям.

Когда так много позади

Всего, в особенности — горя,

Поддержки чьей-нибудь не жди,

Сядь в поезд, высадись у моря.

Оно обширнее. Оно

И глубже. Это превосходство —

Не слишком радостное. Но

Уж если чувствовать сиротство,

То лучше в тех местах, чей вид

Волнует, нежели язвит.

Иосиф Бродский

* * *

Мой дед по материнской линии был родом из Белоруссии. Деревня была где-то под границей с Польшей. Было это, естественно, до Великой войны. Отец его, прадед мой получается, жил не припеваючи, но достаток имел и уважение в народе тоже. Дом, лошади и коровы, люди рабочие. Почти помещик. Достаток как раз и подвёл, так как время было такое, приходили и забирали и сам достаток, и людей, достатком владевших. Ещё он был упрям. И смел.

Мой дед часто рассказывал, как, будучи мальцом, нарушил режим и не спал в положенное время ночью, а подслушивал разговор, доносившийся из кухни.

— Степан Макарыч, уходи. Лесом, через речку и до поляков. Схоронись, прошу. Придут сегодня за тобой.

— Отродясь ни от кого не бегал и сейчас не стану. Ничего супротив закону не сделал, правда за мной, — отвечал прадед.

— Ну смотри, воля твоя. Я предупредил.

Вообще, свобода воли — это самый невероятный подарок и кара Божья. Нельзя волю сломить, нельзя сломать выбор человека. Он может поддаться на уговоры, чтоб отстали, но при своём всегда останется. Единственно, эта самая свобода воли по большей части людьми криво используется, не всегда на благо, а зачастую на потеху людям или в угоду своим прихотям, амбициям, грехам…

Но в данном случае кривость не про прадеда. Он говорил и делал, как и дед впоследствии — правду-матку, как он её видел, как жил и понимал. По-честному старался. Не обманул сосед. Приехали ночью. Дед до самой смерти помнил звук мотора автомобиля. Постучали, поздоровались. Прадед буркнул в ответ и сам пошёл. И больше его не видели. Остались дом и три сына, да ещё много родни. Дед мой средний был. Его забрали в детдом. Одного. Остальных раздали по родне.

— Так всю жизнь и думаю — почему меня? Одного? Среднего? Не старшего или младшего, а меня? — до конца держал в душе он этот обидный вопрос, да так и не нашёл ответа. Говорил он это мне с тёмной грустью в глазах незадолго до смерти. Как сейчас помню — я сидел на порожке в три ступени на входе в дом, что он сам своими руками построил, а дед сидел на таком же порожке в те же три ступени, только летней кухни. Так у нас домишко называется, который используется только летом. Хотя, по сути, там и печь, и кровать, и стол. Маленький домишко на одного, ну, или двоих, живи — не тужи. От порога до порога метров пять, может семь. Долго гутарили, честно, без обиняков. Такую грусть я редко в человечьих глазах видел после. Но, стоит сказать, и такую радость тоже.

— В детдоме жили — не тужили. На солнце загорали даже, по пять минут на сторону, чтоб солнечного удара и ожога не было. За этим специальная нянечка следила. Кормили по-разному. Порой убегали на соседние огороды воровать огурцы. Хозяева ловили и лупили, но это не останавливало.

Потом война. Помнил, как бой был рядом с ними. Наши танки горели, а помочь танкистам, раненым, некому было. Вот они, мальчишки, и доставали бойцов из танков, стягивали с техники и тащили в безопасное место. Лет им, мальчишкам этим, было от семи до пятнадцати, плюс-минус. Потом помнил, что увезли их в тыл. Тут им было скучно, переживали. По ночам ловили предателей, которые перед авианалётом разжигали сигнальные огни, сюда, мол, бейте.

Так и дожил до армии. Война закончилась пару лет как, отбывал воинский долг ближе к северу. Там хотели из него водителя сделать. Дед ни в какую. Заставили. Но, видать, командир не знал про свободу воли. Дед сказал — не буду. Короче, он свой грузовик утопил в ближайшем болоте. Чуть не расстрелял глупый командир, но рядом был другой, постарше званием и мудростью жизни. Спасибо ему. Он всё понял и отпустил деда.

Армия прошла, а кушать хочется. Работа подходящая была на Донбассе. Вот мой дед и поехал туда. Сюда то есть. Сразу в шахту, чего тянуть. И, чтоб не скучно, в итоге взрывником стал. Это люди такие, они, приходя на работу, шли на склад, получали взрывчатку килограммами, спускались на глубинную глубину и шли в самый дальний конец тёмной норы — в забой. Там, в заранее подготовленные шпуры, это отверстия, пробуренные в породе, закладывал своё огненное орудие, привязывал провода и на расстоянии, после того, как просвистят три свистка, крутил крутилку своей адской машинки. Происходил взрыв. Он выворачивал на несколько метров вперёд слежавшуюся глыбу тысячелетней породы угля и камня. На курсы повышения квалификации ездил. Однажды даже сын Стаханова их учил. Такая страна. Там, на Донбассе, мою бабку и встретил.

Потом часто бубнил, вечно ругался то на власть, то порой и на детей. Пока сполохи разума в моем мозгу не начали прорастать, я не понимал, о чём он. А потом понял. Брата меньшого своего он в итоге спустя много лет нашёл. В Ленинграде. И я его видел. Даже однажды в гостях был. Дед пережил брата своего и очень горевал, когда пришло письмо о смерти. Через три недели пришло. Видать, тамошние, ленинградско-питерские родственники боялись, что дед мой захочет квартиру по наследству забрать себе. Идиоты. Бог им судья.

— Дед, чего ты недовольный?

— Да как сказать, вокруг все такие коммунисты, а сами воруют многие. Или просто в глаза врут. Или не работают, как положено. Но кулаком себя в грудь бьют. А я детей растил и думал, что вырастут и передушат их всех. А не вышло. Ну хоть выучились. Спасибо советской власти. Сами, бесплатно, не то что сейчас.

— Дед, вот скажи, вот так или иначе ты всегда за коммунистов, за советскую власть. Это я понял, ты там жизнь прожил. Детей родил, обучил, пристроил всех. Но