Семь Семенов - Мария Воробьи Страница 14

и ему показалось, что ящичек его прикроватной тумбы тоже приоткрыт. Глаза его как бы сами собой распахнулись еще шире, и ему показалось, что… дверца шкафа открыта, покрывало откинуто, одеяло подвинуто, парадный костюм его висел как-то не так и даже цветок в кадушке смотрел на него с плохо скрываемой укоризной.

Потом он вспомнил, что костюм сам так повесил, и подумал ещё, что крючок болтается, как бы не оторвался. Потом он вспомнил, что, опаздывая, не успевал поправить покрывало. Да, это действительно сделал он сам.

— Как глупо, — сказал он цветку. Но на самом деле цветок не обращал на него внимания. Вышло холодное северное солнце, и цветок развернул к нему листья. Цветок надеялся выжить — он же как-то пережил прошлую зиму! Но прошлой зимой он жил у хозяйки, а там было теплее, и она следила за ним лучше. Он теперь был занят поглощением света, ему было не до Семёновых горестей и радостей. От этого Семён почувствовал себя ещё глупее.

К концу месяца он понял, что поиздержался в деньгах. Сел пересчитывать, оказалось, что осталось очень мало. Странно. Он вроде бы не тратил больше обыкновенного. Стал вспоминать — да, было это и было то, и всё же — не так, чтобы сказать, что сильно больше обычного. Пришлось задержать оплату квартиры. Стыдно, очень стыдно. Отец бы за это его поколотил, если бы узнал. Для студентов, дворян, потомственных мещан это было можно. А Семёну почему-то нельзя, именно потому, что он был крестьянский внук. Это была какая-то ответственность, что накладывала на него двойной долг, но которой он обязательно должен был следовать. И это словно существовало не только в воспалённом мозгу отца, но и сверху довлело над ними обоими.

А ещё Семёну вспоминался тот день, когда он пришёл домой, подумав, что половик неверно повёрнут. Казалось бы, была какая-то связь между двумя событиями? Если и была, то ему не удавалось её увидеть. Он ничего не сделал. Просто стал отдавать хозяйке плату вперёд, чтобы не задерживать. Немного поэкономил, поголодал, но стал относить всё вперёд. И в бакалею, и в булочную. Нигде больше не брать кредита. Это было необычно, весь остальной мир всегда брал в кредит. На Семёна с его чудачеством смотрели странно.

Так дотянул до весны, до поздней, душной, майской весны, когда облака всё ходили, обременённые дождем, но пролиться не спешили. Почему Семён решил, что теперь-то будет всё нормально, — сам не знал. Но сборищ в квартире стало как будто меньше.

Архипа уволили за прогулы. Пётр утверждал, что тот нашёл работу и ходит туда, но по тому, что однажды Семён не пошёл в типографию, промучившись животом, и Архип никуда в будний день не ходил, Семён заключил, что Архип работает как-то странно.

Лицо хозяйки стало ещё бледнее, а под глазами пролегли тяжёлые тени.

Однажды, когда Семён пришёл домой, он увидел, что развешенных по стенам рисунков больше нет. Он даже не успел толком подумать, ноги сами унесли его в комнату соседей. Его впустили. Воздух был спёртым, пахло нехорошо, и было грязно: наваленные тарелки, пустые бутылки, от которых несло чем-то кислым. Архип лежал на кровати и смотрел в потолок, Пётр сидел за столом.

Семён сказал только:

— Мои рисунки…

— Душа горела, — сказал Архип. — Знаешь, как у меня душа горит? Ее надо залить. Ею, окаянною. Посиди с нами, выпей. До зелёных глаз. Пришлось одолжить. Очень больно, когда душа горит. Что рисунки… Нарисуешь ещё.

— А можешь мне нарисовать? — неожиданно спросил Пётр. Голос у него тоже был замедленный. — Бабу голую. Такую, знаешь, чтобы тут — во! И тут — во! Мясистую!

— Я не умею, — сказал Семён и жутко покраснел, разом зарделся весь, от макушки до пят.

Мужики засмеялись, нет, заржали. Петр начал:

— Пей!

— Я не пью, — тихо сказал Семён. — Я матери обещал.

Мужики опять засмеялись, и Семён уже пожалел, что пошёл их спрашивать. Петр продолжил:

— Нет, ты вот мне скажи…

— Да пусти его, — неожиданно сказал Архип. — Пусть идёт! Раз нами брезгует. Что на него водку переводить?

Петр переключился на него:

— Тут вопрос принципа. Вот эту кружку видишь?

Архип ему тоже начал что-то доказывать, и они замкнулись друг на друга. Семён сам не помнил, как вышел оттуда и заперся у себя. Пустые стены на него давили. Разговор с мужиками тоже отзывался в груди как-то глухо, щипал нервы.

Надо было бы выпить чаю да ложиться спать, но чаю ему не хотелось, и вообще, выходить не хотелось, хотя в комнате тоже было неприятно находиться. Тогда он лёг в надежде, что заснёт скорее и не будет думать.

Наверно, и правда душа горела? Это же очень больно, когда душа горит, вот у него только щиплет — и уже не уснуть. Да он ещё нарисует. Что за беда. Это он только тренировался. Но разве бы он не дал, если бы они попросили? Он бы дал. Может, душа горела срочно, а он был в типографии? И всё-таки можно было бы спросить.

Семён сердито заворочался. Надо было найти хорошее. Иначе бы было не уснуть. Надо было обязательно найти хорошее. Семён следил за тенями от веток на потолке. Они скреблись, словно пальцы какого-то длинного человека. Если не найти хорошего, они могут стать совсем чёрными и казаться уже не пальцами, а когтями, и не человека, а чудовища. Упыря из бабушкиных сказок. У упырей длинные пальцы и вытянутое лицо. Их нельзя пускать в свой дом и свои мысли, иначе они никогда не уйдут. Может, это и правда чудовище, там, за окном? Надо было встать и посмотреть, но сделать это было страшно. Семён лежал, боясь пошевелиться, как будто кто-то его заколдовал.

«Зато мои картины можно продать. — Семён ухватился за спасительную мысль. — Их можно продать, и за них кто-то заплатит настоящие деньги. Значит, они уже неплохи. Значит, мне можно идти к Репину».

Семён улыбнулся и мгновенно уснул, словно отвязав от себя что-то тяжёлое, протянутое сквозь сердце. И снились ему Архип и Пётр. Они были чистые, ухоженные, молодые — примерно Семёнова возраста. Они вместе гуляли по ярмарке, и Архип купил ему петушка, как когда-то отец покупал.

— Ты извини, — сказал Петр. — Что мы так. Просто там правда пожар был. Надо было тушить. Искусство тушит душевные пожары, да, Архип Григорьевич?

— Сущая правда, Пётр Тимофеевич. А кстати, Семён Гаврилович, взгляните-ка, сударь, на ворота. Вам понравится.

Семён огляделся, замечая окружение. Ярмарка была какая-то древняя, никого в сюртуках и