Отчий край - Константин Федорович Седых

Константин Седых

Отчий край

© К. Ф. Седых (наследник), 2026

© Оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

* * *

Часть первая

1

Молодость, молодость!..

Я не знаю человека, который думал бы о тебе без волнения и благодарности, без улыбки на самых суровых устах. Всем нам светило твое незакатное солнце, гремели весенние громы, бил в лицо неуемный ветер, шумели деревья и кланялись травы в степи. Все твои краски и звуки, мечты и дерзанья, радости и печали храним мы в памяти, как драгоценный дар. И чем ярче было твое неповторимое цветенье, тем полней и значительней вся последующая жизнь человека на этой чудесной земле…

Нелегкая молодость выпала на долю казацкого сына Ганьки Улыбина. Простодушным, не знающим жизни подростком проводила его в партизаны убитая горем мать. Солнечным майским утром под раскаты артиллерийской пальбы умчался он на коне из ограды родного дома. В покинутый красными поселок ворвались белые казаки атамана Семенова. Они сожгли улыбинскую усадьбу со всеми постройками, закололи волов и корову, застрелили на пожарище пса Лазутку.

Словно сорванный с дерева лист, закружило и понесло Ганьку в потоке непонятной грозной жизни.

Прикрываясь заслонами от наступавшего по пятам врага, партизаны вырвались из окружения и стремительно уходили вниз по Аргуни. Командовал ими отсидевший восемь лет на царской каторге Ганькин дядя Василий Андреевич Улыбин, про которого люди говорили, что он «большевик до мозга костей».

Горели подожженные снарядами леса на сопках, клубился, сливаясь вдали с облаками, белый дым. Бурой пылью застлало избитый ухабистый тракт. По нему на рысях проходили тысячи всадников, катились со стуком и дребезгом вереницы обозов. В набитых сеном и соломой телегах проклинали все на свете истерзанные невыносимой тряской раненые. Прикрывающие обоз бойцы угрозами и руганью заставляли мобилизованных возниц немилосердно нахлестывать лошадей. Нужно было спешить и спешить, чтобы оторваться от белых, чьи пушки властно напоминали о себе то звонким разрывом шрапнели, то тяжким ударом гранаты вблизи от дороги, где нежно зеленели на пашнях всходы пшеницы, пахуче и радостно распускалась черемуха.

Ослепительно синело высокое небо, сияло над Забайкальем вечно веселое солнце. Ганька ехал в самой середине растянутого на версты, грохочущего и орущего в сотни глоток обоза. Был он в синей сатиновой рубахе, подпоясанной патронташем, в стоптанных ичигах из кожи-сыромяти и в старой казачьей фуражке с желтым околышем. За плечами у него висела охотничья фляга. Своей молодостью и растерянно-озабоченным видом подросток привлекал к себе внимание многих. В попутных станицах и селах, глядя на него, всхлипывали и сокрушались от недобрых предчувствий партизанские жены и матери. Только у ребятишек вызывало его появление жгучую зависть.

Все время дорога шла по берегу Аргуни. Целый день Ганька видел справа от себя заросшие лесом сопки Маньчжурии, слева – голые, сплошь распаханные под пашни сопки Забайкалья. Постепенно сопки становились все круче и выше, все ближе подступали к взбаламученной сильной низовкой реке. Сверкали снежно-белые гребни волн, качались под ветром буйные заросли верб и черемух, облитых зеленым лаком распускающейся листвы. Вились над рекою чайки, кружили в поднебесье коршуны, звенели серебряными колокольчиками жаворонки. Тоскующими глазами следили за ними сидевшие и лежавшие в телегах раненые, обмотанные запыленными и рыжими от засохшей крови бинтами.

Часто дорога пересекала глубокие заболоченные распадки с текущими в них студеными ручьями. Водой из ручьев Ганька поил сгоравших от жажды раненых. На этих людей было больно смотреть. Еще недавно полные сил и здоровья, были они теперь совершенно беспомощны. У самых тяжелых запали глаза, обострились заросшие жесткой щетиной лица. Всем им требовался полный покой, а их без конца трясло и мотало по камням и ухабам. Несколько человек находились в безнадежном состоянии. Они доживали последние минуты на залитой вешним светом земле, расставаться с которой так трудно и горько.

На одной из коротких остановок к Ганьке подъехал пожилой, не деревенского вида человек на соловом черногривом коне с высоко подрезанным хвостом. Был он маленький, словно весь ссохшийся. Морщинистых, глубоко запавших щек его совсем не коснулся весенний загар. Жесткие седые усы воинственно торчали в стороны, а небольшая красивая бородка была заботливо подстрижена совсем недавно. Из-под припухших красноватых век бодро и доверчиво глядели на все окружающее ясные доброжелательные глаза. Был он в белой фуражке с темным бархатным околышем, в поношенной форменной тужурке с серебряными пуговицами, со следами споротых петлиц на воротнике. Под распахнутой тужуркой виднелась серая косоворотка с вышивкой на груди.

«Какой-то учитель, – решил про него Ганька. – И зачем только понесло такого на войну? Шибко уж он худой и на коне сидит, как огородное пугало. Того и гляди, что свалится».

– Здравствуйте, товарищ! – любезно поклонился мужчина, поднеся руку к козырьку фуражки. – Разрешите воспользоваться вашей флягой? Один раненый товарищ сильно хочет пить, а у меня как на грех ни фляги с собой, ни кружки.

– Берите! – протянул ему Ганька только что наполненную флягу.

– О, да она с водой! Значит, не придется мне слезать с коня. Наездник из меня, как видите, никудышный. Свалиться с моего Россинанта я способен в любую минуту, а взгромоздиться на него могу лишь с помощью пенька или забора.

– Вам бы лучше в телеге устроиться, – посочувствовал ему Ганька. – Этак с непривычки все потроха растрясете.

– К счастью, потрохов у меня нет, молодой человек. Давно остались одни жилы да кости… А относительно телеги вы правы, конечно. Но об этом мне некогда было думать. Карательный отряд уже вступал в деревню. Для меня это означало верную смерть. Но тут неожиданно ко мне пожаловал с оседланным запасным конем один мой бывший ученик, командир партизанской сотни. Усадил меня на него и заставил скакать сломя голову. Пока уходили от погони, он успевал отстреливаться и оберегать меня от падения на землю-матушку. Вспоминаю сейчас эту сумасшедшую скачку – и в жар бросает.

Напоив раненого, человек вернул Ганьке флягу и сказал:

– Будем держаться рядом, раз свела нас судьба. Вы как, не против? Нет? Тогда все в порядке. Давайте познакомимся. Георгий Алексеевич Окунцов, учитель из Шаманки. А вы?

– А я Улыбин из Мунгаловского.

– Чересчур коротко отрекомендовались, – рассмеялся Окунцов. – Меня интересует ваше имя, молодой человек.

– Ганька.

– Значит, Гавриил Улыбин? Кем же вы доводитесь Василию Андреевичу Улыбину?

– Племянником.

– Вот как! Тогда понятно, почему оказались у красных. Правильно поступили. Иначе могли