Дом Фауста - Михаил Абрамович Дынкин

Михаил Дынкин

Дом Фауста

© М. Дынкин, 2018

© М. и Л. Орлушины, обложка, 2018

© Издательство «Водолей», 2018

Дом Фауста

Говорят, дьявол отправил Фауста прямиком в ад. Душа чернокнижника вылетела через потолок, оставив в нём дыру с обугленными краями, которую ещё долго не могли заделать. Позднее в доме Фауста химичил (вернее – алхимичил) Эдвард Келли. Об Эдварде Келли (и, соответственно, о Джоне Ди) я прочёл всё, что только можно прочесть: варианты биографии, романы (Майринк, Акройд), книги по енохианской магии. И, конечно, ни в одной из версий гибели этого загадочного человека дом Фауста даже не упоминается. И всё же каким-то удивительным образом две смерти – Келли и Фауста – смешались у меня в голове, то есть я почему-то решил, что в преисподнюю отправился именно Келли, и случилось это в том самом доме. И как только я это решил, моё сознание отсекло всю противоречащую ошибке информацию. В итоге лет двадцать я пребывал в некой параллельной реальности, где умирающий Фауст перевоплотился в умирающего Эдварда Келли.

Что касается дома Фауста, я видел его своими глазами. Это было чудесной пражской осенью, в 2003 году. Я приехал в Прагу со своей второй женой, которую очень любил. (Пройдёт несколько месяцев и наши отношения начнут рушиться, но той осенью я был почти счастлив.) И вот, в один из дней мы отправились к дому Фауста. Я попросил пожилого, благодушного на вид чеха подсказать нам дорогу. Оказалось, что чех учился в России и неплохо говорит на русском. В общем, чех вызвался нас проводить. Мы дошли до дома Фауста, где и распрощались. Выяснилось, что в доме Фауста теперь аптека и медицинская лаборатория (да, собственно, не «теперь», а сравнительно давно). Всё, что мне оставалось, это кружить вокруг и заглядывать в окна.

И вот – и это самое странное в моей истории – я увидел совершенно пустую комнату, стены с отслоившейся краской, опрокинутую на пол лестницу и дыру, дыру в потолке, дыру с обугленными краями. Ту самую, через которую дьявол отправил Келли в ад. Хотя на самом-то деле в ад отправился

Фауст. И нет, мне не примерещилось. Возможно, помещение ремонтировали (самое разумное объяснение), но дыра в потолке была такая, какой она и должна быть, такая, какой я её себе и представлял. Да и не в потолке дыра, а в самой реальности – до головокружения ненадёжной – подменяющей на своих шахматных досках одни фигуры другими; изымающей из сознания всё, что помогло бы нам обнаружить подмену.

«говорить и не о чем и не с кем…»

говорить и не о чем и не с кем

ветерок колеблет занавески

под густой соседский матерок

и как будто лыбится сурок

что ни день

на жизненном отрезке

не о чем и не с кем говорить

метроном отсчитывает ритм

Боже, ты зачем меня оставил? —

человечек маленький и старый

повторяет, плачет и горит

только Бог ему не отвечает

Он и сам печален и случаен

одинокий, маленький такой

в общем, зря его не беспокой

лучше окна от греха закрой

разверни газету, выпей чаю

Гостиная предчувствие снега

«В предчувствии снега ты станешь светлей и колючей…»

В предчувствии снега ты станешь светлей и колючей,

душа истончится, а тело проснётся летучим.

И выпадет, будто счастливый билет лотерейный,

смешная фигурка в каракулях чёрных деревьев

под нашим окошком, во мраке промозглом плывущим,

в предчувствии снега, в преддверии вьюги грядущей.

Что делать мне с этим? Я сам проседаю и мёрзну;

не соты и сети – скорее, пустоты и звёзды,

не губы и руки, всё чаще – узоры, кристаллы…

В предчувствии снега обнимемся мы и растаем,

и снова воскреснем, и в вихре закружимся страшном

то порознь, то вместе над городом, быть переставшим.

«Он держал её за руку, даже когда засыпал…»

Он держал её за руку, даже когда засыпал.

Так любил, что боялся разжать онемевшие пальцы.

А любовь, что Фортуна, изменчива, вздорна, слепа.

Всё стоит над душою, вставай, говорит, просыпайся.

Ей хотелось свободы, а где ту свободу возьмёшь,

если этот болван повиликой тебя оплетает.

Ненавидела так, что посмотрит на кухонный нож

и мечтает о том, как… Хорошее слово «мечтает»,

но не в этом контексте. А боязно всё же уйти:

сорок с хвостиком, знаешь ли, дочка-подросток, квартира…

А как выпустил руку – прости, причитала, прости.

Так любила его, что и мёртвого не отпустила.

«Жили порознь, а думали – вместе…»

Жили порознь, а думали – вместе.

Пролагали нехитрый маршрут.

Посещали воскресные мессы,

соблюдали шаббат и кашрут.

Или то, скажешь ты, или это;

что-то автор рассеянным стал,

словно вышел за рамки сюжета

или смотрит в волшебный кристалл.

А в кристалле чего не бывает,

а в кристалле не видно ни зги,

разве только снежинки летают

в пустоте, да и те из фольги.

Но случается тихое утро,

и по светлой окружности снов

часовая спешит за минутной,

а минутная валится с ног

и ложится мечом между ними

под будильника хохот и свист…

И садится спиной к героине

ошарашенный протагонист.

Всё пытается взять себя в руки

(худо-бедно, а в брюки он влез)

и, впечатан в сетчатку старухи,

покрывается инеем весь.

«Она скользила по оси абсцисс…»

Она скользила по оси абсцисс —

невидимой, однако достоверной,

над крытою верандой, если вниз

взглянуть. Потом над улицей – примерно