Когда становится слишком тихо - Сергей Геннадьевич Филимонов Страница 3

Ничего. Абсолютная тишина.

Где-то в городе из открытого окна какой-то мастерской играл джаз, но он его не слышал. Он был свободен. Он наконец-то сбежал от боли, от прошлого, от самого себя.

И это осознание было самым страшным выигрышем из всех возможных. Потому что выигрывать, жить, чувствовать – было уже не для кого и незачем.

Он сидел еще долго, пока мелкий дождь не начал превращаться в редкие, пушистые хлопья мокрого снега. Первые снежинки падали на черную воду канала и тут же таяли, не оставляя никакого следа. Как и он. Как и все, что он когда-либо любил.

Мелочь для ангела

Туман над каналами впитывал в себя все звуки, оставляя лишь приглушенное эхо шагов по мокрой брусчатке и далекий звон трамвайных проводов. Фонари на набережной Фонтанки не столько освещали путь, сколько обозначали границы тьмы, а их отражения в черной воде дрожали, как лихорадочный пульс.

Николай Волков сидел на своем посту – чугунной скамье у Египетского моста, под склонившимися сфинксами. Его поза – прямая спина, сложенные на коленях руки, внимательный, оценивающий взгляд – выдавала в нем не нищего, а сторожа. Человека, который ждет.

Прохожие, те немногие, кто решался бродить по городу в такой час, опасливо обходили его стороной. В нем было что-то от старого волкодава – спокойного, но небезопасного.

Он был агентом. Когда-то. Не просто полицейским, а специалистом по внедрению. Его стихией были бары на окраинах, подпольные игорные притоны, доверительные беседы с людьми, у которых на совести были грязь и кровь. Он умел становиться своим. Умел слушать. Умел ждать. Его работа заключалась в том, чтобы собирать тихие, невысказанные признания, шепоты о предательствах и несовершенных преступлениях. Он был ухом города, приложенным к его грязным стенам.

Все рухнуло в одну ночь. Операция по внедрению в одну из самых жестоких группировок. Его «сожгли». Не по его вине – предал свой же, кто-то из верхушки сысков, решивший подзаработать. Его сдали. Его пытались убить. Он выжил, но его карьера, его репутация, его вера в систему – все это было уничтожено с той же хладнокровной эффективностью, с какой бандиты расправлялись со своими жертвами. Его вышвырнули, как использованный материал, выдав мизерную пенсию по инвалидности и рекомендацию «исчезнуть».

Теперь он сторожил не объекты, а собственную ярость. И ждал. Ждал возможности снова стать полезным. Только уже не системе, а самой справедливости.

Его нашли быстро. Сначала осторожно, шепотом из-за спины, как когда-то в его прошлой жизни. Потом смелее.

– Говорят, ты… решаешь проблемы. Без лишних вопросов.

Николай медленно поднял взгляд. Перед ним стояла женщина, лицо ее было скрыто в тени капюшона, но тело было неестественно напряжено, а пальцы в перчатках сжимали потрепанную сумку так, будто это был последний якорь в штормящем море. Он узнал в ней тот же животный страх, что видел в глазах жертв бандитов, у которых он когда-то брал показания.

– Я ничем не рискую, – ответил он, и его голос, привыкший к шепоту в прокуренных подвалах, прозвучал глухо и безразлично. – Просто слушаю.

Женщина рассказала про мужа. Не пьет, не бьет. Просто однажды принес домой чемодан. «Нашел», сказал. С тех пор как подменили. Спрятал паспорт, стал чужим, холодным, по ночам сидит у окна и смотрит на улицу, будто кого-то ждет. «Я боюсь, – выдохнула она, и в ее голосе зазвенела знакомая Николаю струна отчаяния. – Боюсь, что однажды он просто не вернется. Или вернется не один».

Николай кивнул. Он достал из внутреннего кармана пальто монету – старую, царскую, стертую до состояния гладкого, холодного диска. Подбросил ее, поймал зажатой в кулаке.

– Случайность, – произнес он тем же тоном, каким когда-то докладывал начальству о готовящемся «заказе». – Случайность все расставит по местам.

На следующий день в вечерних газетах мелькнула короткая заметка на третьей полосе: «В результате утечки бытового газа в одном из домов на Петроградской стороне произошел хлопок. Пострадавших нет. Причины устанавливаются». Рядом – нечеткое фото перекошенной металлической двери и уголка того самого чемодана, который «нашли».

***

Бар «Ангел» приютился в глубине арки на Гороховой, словно стыдясь собственного существования. Вывеска, изображавшая трубящего херувима, выглядела настолько проржавевшей и тусклой, что казалось, она была такой с самого начала своего существования.

За дальним столиком, в глубокой нише, сидел старик, перебирая свою коллекцию – старые монеты, которые он раскладывал на столе. Говорили, что когда-то он был блестящим нумизматом, пока его коллекцию не конфисковали. Теперь он собирал другую коллекцию.

Николай подошел к его столику, чувствуя, как старые раны на спине ноют от сырости.

– Опять? – спросил старик, не глядя на него. Его пальцы, тонкие и костлявые, продолжали водить по граням монет.

– За инструментом, – отозвался Николай, опускаясь на стул.

Старик медленно, с почти религиозной торжественностью, выложил на липкую поверхность стола пять монет. Серебро, несмотря на возраст, тускло блеснуло в свете неоновой трубки за окном.

– Механика все также проста, Волков. Хочешь навести порядок – плати равнодушием.

Николай взял монеты. Они были холодными и гладкими, как камни на дне реки. Он вспомнил, как впервые взял в руки служебный жетон. Та же тяжесть. Та же холодность.

– Почему монеты? – спросил он, впрочем смутно догадываясь.

– Потому что любая валюта, агент, – старик поднял на него взгляд, и в его старческих, выцветших глазах Николаю показалось что-то знакомо-пронзительное, – это всего лишь мера человеческого безразличия. Деньги, власть, влияние… Все это производные. А это… – он ткнул пальцем в монеты, – первоисточник.

***

Следующей пришла одинокая пожилая женщина. От нее исходил слабый запах дешевых духов и одиночества, который не скрыть никакими ароматами.

– Мою квартиру… – ее голос дрожал, как последний осенний лист. – В той самой доходке на Песках… Ее отобрали. Пришли с бумагами, сказали, что все по закону… Я ничего не поняла.

Она говорила, и Николай видел перед собой не клиента, а еще одно досье. Еще одну трещину в системе, через которую в жизнь беззащитных вползала грязь.

– Всю жизнь проработала, – бормотала она, и мутные, беспомощные слезы катились по ее морщинистым щекам, оставляя блестящие дорожки. – Всю жизнь… А теперь даже умереть негде.

Николай кивнул. Его пальцы нашли в карпане холодный металл. Он подбросил монету. Она, вращаясь,