Босс и мать-одиночка в разводе - Арина Арская Страница 4

Мой чих — как пушечный выстрел. С эхом, что прокатывается по пустому коридору.

Я сама от моего чиха вся вздрагиваю и зажмуриваюсь, кусая губу до боли. В носу щекотно и предательски чешется снова.

Сейчас опять чихну, проклятье.

В отделе маркетинга мгновенно воцаряется гробовая, давящая тишина. Потом раздается шорох одежды, шаги, и я различаю недовольный, злой шепот Кати:

— Теперь я понимаю, почему ты среди всех выбрал именно эту старую клушу… Она и правда всех выбесит. Я сама уже готова ее прибить.

Дверь распахивается шире, и на пороге возникает Герман Иванович. Он поправляет манжет безупречно белой рубашки, на лице — ни тени смущения, только легкое раздражение, будто его отвлекли от важного дела. Что, в общем-то, так и есть.

— Танюша, — произносит он своим низким, густым баритоном, который кажется еще громче в немой тишине коридора. — Ты уже здесь. И уже чихаешь, как заблудившийся в тумане одинокий паровоз. Вот так обязательно чихни на мою бывшую жену. Я накину к твоей премии еще половину зарплаты. Договорились?

5

Тепло и тихо. Слишком тихо. Глухой рокот мотора едва слышен. Он убаюкивает.

Воздух густой, насыщенный запахом дорогой кожи салона, с нотами горького базилика и чего-то пряного, мускусного — будто от большого, ухоженного хищного кота.

Я жмусь в угол огромного заднего сиденья, стараясь занять как можно меньше места.

Гладкая, прохладная кожа подо мной скрипит от малейшего движения. Между мной и генеральным опущен массивный подлокотник, но он — жалкая преграда.

Герман Иванович все равно слишком близко. Он заполняет собой все пространство, его уверенное, спокойное присутствие давит сильнее, чем любой физический контакт. Он может в любой момент протянуть руку, коснуться меня.

Он откинулся на спинку сиденья, голова запрокинута, глаза закрыты. В полумраке салона, подсвеченный лишь мерцающими огнями приборной панели, его профиль кажется особенно резким и строгим — высокие скулы, орлиный нос, аккуратная седая борода, подстриженная с миллиметровой точностью.

Он похож на спящего льва — могучего, уверенного в своей силе и абсолютно недосягаемого.

И почему-то дико хочется протянуть руку и провести пальцами по его щеке, почувствовать подушечками колючую мягкость той самой бороды… Я с силой закусываю губу и резко отворачиваюсь к окну, прогоняя эту безумную мысль. Напоминаю, что он — циничный мерзавец.

За тонированным стеклом проносится ночной город. Огни фонарей и окон растекаются длинными золотыми и алыми полосами. Где-то там мой дом, мой сын, который, наверное, уже делает уроки, и моя старая собака Буся…

Я здесь, в этой дорогой клетке на колесах, рядом с мужчиной, для которого я — всего лишь реквизит для спектакля.

Раздается громкий, довольный вздох. Я вздрагиваю, будто меня ударили током.

— Ну что, Танюша, — говорит Герман, не открывая глаз. Он разминает шею, и раздается тихий, пугающий хруст позвонков. Затем он медленно потягивается, расправляя свои мощные плечи, и разворачивается ко мне вполоборота. Его карие глаза в полумраке кажутся почти черными. — Ну-ка, Танюша, посмотри на меня. С любовью.

Я настороженно кошусь на него и шепчу, будто водитель может подслушать:

— Прямо сейчас?

— Да, — кивает он. Его лицо серьезно. — И этот взгляд, который ты демонстрируешь мне сейчас, мне категорически не нравится. Ты смотришь на меня не как на любимого мужчину, от которого у тебя в трусиках прям вот полный потоп, а как на злого Деда Мороза, который сейчас спрячет тебя в мешок и утащит в темный-темный лес.

Я кусаю губу, чтобы не расхохотаться истерично и не заплакать одновременно.

— А может быть, для начала… вы посмотрите на меня с любовью? — тихо предлагаю я. Мастерски перевожу стрелки. — Чтобы я поняла, как это… работает.

Герман широко улыбается, прищуривается.

— Да без проблем.

Он проводит ладонью по своим идеально уложенным волосам, поглаживает бороду, на секунду закрывает глаза. А когда открывает их снова — у меня перехватывает дыхание. Я не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Его взгляд… Боже, его взгляд. Он стал совершенно другим. Глубоким, бархатным, бесконечно теплым и одновременно обжигающе-горячим. В этих темных глазах сейчас плещется самое настоящее, безудержное восхищение. Мужское обожание, раболепие, почти мольба. В них столько страсти и нежности, что по моим рукам бегут мурашки. Он смотрит на меня так, будто я не «серая и невзрачная» Татьяна, а самое дорогое и прекрасное существо на этой планете.

Богиня.

Он медленно протягивает руку. Его пальцы, теплые и твердые, касаются моего подбородка, мягко заставляя меня повернуться к нему лицом.

— Моя милая, — хрипло шепчет он, и его голос вибрирует искренним желанием. — Почему ты грустишь?

Я замираю, не шевелюсь. Смотрю на него широко распахнутыми глазами. В груди, под тесным бархатом платья, ноет и бешено колотится сердце — глупое, наивное, которое так хочет верить в эти тихие, восхищенные слова, полные нежности и обожания.

— Теперь твоя очередь, — командует он.

И с него мгновенно слетает маска влюбленного мужчины. Так резко, что я аж поперхиваюсь и выдавливаю из себя короткий, сухой кашель. Я прижимаю пальцы к губам и в полном шоке смотрю на него.

— Это было… чудовищно, — выдавливаю я. — Вы так… сыграли.

Он разочарованно вздыхает, снова откидываясь на спинку сиденья.

— Женщину обмануть не сложно, Таня. Мужчину — тяжело. А женщина — она легкая добыча для хорошего актера. Ну, ты тему-то не переводи, — сердито хмурится он. — Ну-ка, сыграй для меня влюбленную дуру, которая готова в любой момент раздвинуть передо мной ножки.

Я возмущенно ахаю. Во рту пересыхает. Хочу напомнить ему о приличиях, о том, что он все-таки разговаривает с женщиной, но понимаю — это бессмысленно. Передо мной сидит самый настоящий, отъявленный мерзавец. И мне надо играть по его правилам. Ради пяти зарплат. Ради Сашкиной куртки.

Я зажмуриваюсь, делаю глубокий вдох, сдувая со лба непослушный локон. Представляю…

Представляю его — не этого циника, а того мужчину, которого я могла бы полюбить.

Я должна быть той, кто любит его бороду. Седые волоски в густых бровях. Даже эти равнодушные, колкие глаза. Его уши. Кончик носа. Ресницы…

Я открываю глаза и смотрю на него, пытаясь наполнить свой взгляд тем самым обожанием, которое только что было в его взгляде.

Герман тяжело вздыхает.

— Знаешь что? Лучше уж смотри на меня, как на злого Деда Мороза.

Я чувствую напряжение в глазах и понимаю, что я сейчас жутко выпучилась на Германа, будто… будто пытаюсь родить ежа.

— Видимо, —