Босс и мать-одиночка в разводе - Арина Арская Страница 3

Воздух застревает у меня в горле.

Внутри, на черном бархатном ложе, лежит колье. Не просто какая-то цепочка, а настоящее произведение искусства.

Тонкая паутинка из белого золота или платины, усыпанная десятками, нет, сотнями крошечных бриллиантов, которые даже под тусклым светом люминесцентных ламп вспыхивают ледяными, радужными искрами.

Они переливаются, играют, будто живые, рассыпаясь по шее невесомым, ослепительным водопадом. Рядом лежат серьги — такие же сверкающие капли на таких же изящных, тонких крючках. От всей этой красоты становится физически больно.

— Выбрала по своему вкусу, — тихо, но очень четко говорит Катя. В ее голосе насмешка. — Должно вам подойти. Как любят говорить женщины, — она делает театральную паузу, и на ее губах появляется ехидная, колкая улыбка, — бриллианты — не для молодости. Они для зрелости.

Опять хмыкает

— А вы у нас как раз очень зрелая женщина, — заканчивает он тираду о бриллиантах.

Она щелкает коробочкой, захлопывая ее с тихим щелчком и ставит ее поверх коробки с туфлями. Ее взгляд становится жестким, деловым.

— Покажите свои руки.

Я почти машинально протягиваю руки ладонями вверх, как нищенка. Катя с легким, брезгливым вздохом берет мои пальцы — ее прикосновение прохладное и неуютное — и переворачивает мои руки, изучая тыльные стороны.

Внимательно, под увеличительным стеклом своего презрения, рассматривает мой маникюр — скромный, с бежевым лаком.

Людка два дня назад потащила меня делать маникюр со словами «в сорок пять тоже надо стараться».

Сейчас я мысленно целую Людку в макушку.

За мои ноготки мне не стыдно.

— Хоть с ногтями все в порядке, — удовлетворенно кивает Катя, отпуская мои руки, будто только что проверила товар на складе и он, к ее удивлению, не совсем испорчен.

Она отступает от стола, снова становясь стройной и недружелюбной колонной.

— Переодейвайтесь. И поторопитесь.

Она хмурится, ее идеальные бровки сходятся к переносице.

— Не стоит заставлять Германа ждать. Он человек очень нетерпеливый. Ненавидит ждать лишнюю секунду.

И в этой тихой, недовольной реплике я вдруг ловлю нотку чего-то знакомого. Ревности.

Острой, колючей, как иголка кактуса. И до меня доходит с кристальной, почти обжигающей ясностью: эта холодная красотка состоит с нашим генеральным в тайных отношениях.

Ну, конечно.

Она красивая, молодая, и ее, наверное, очень приятно трогать за всякие разные места.

В отличие от меня. Я немолодая, невыгодная и некрасивая.

— Переодевайтесь, — вновь, уже с ледяным нетерпением, бросает она и, развернувшись на каблуках, резко выходит из кабинета, оставив меня наедине с обновками.

Он слишком раздраженно закрывает дверь. С громким и несдержанным хлопком.

Тяжелый вздох сам вырывается из моей груди. Господи, зачем я только ввязалась в эту сомнительную игру циничного мужика?

Я уже всем нутром чую, что этот вечер будет одним сплошным, затяжным унижением.

Нехотя подхожу к столу. Беру в руки черное бархатное платье. Ткань невероятно мягкая, тяжелая, струящаяся сквозь пальцы. Она пахнет новизной, дорогим магазином и чужой, роскошной жизнью.

Смотрю на коробку с бриллиантами. За один этот «комплектик», наверное, можно было бы купить небольшую квартирку или хорошую машину.

Кабинет вокруг тихо гудит от работающих системных блоков. Где-то мигает забытый принтер.

За окном уже совсем стемнело, и в темных стеклах отражаюсь я — блеклая, испуганная.

Ну да, с такой можно быть только по великой любви.

— Зато поем лобстеров, — шепчу я. — И морских ежей.

4

Я стою перед узким зеркалом, которое спряталось за шкафом с толстыми папками.

Бархатное платье облегает меня с пугающей точностью. Пошив такой, что не скрывает ровно ничего.

Он подчеркивает мою плоскую, почти мальчишескую грудь и этот ненавистный небольшой животик, который под мягким давлением бархата кажется огромным, выпирающим шаром.

Я пытаюсь втянуть его, задерживаю дыхание до головокружения, но стоишь выдохнуть — и он возвращается на место, еще более заметный, наглый. Я выгляжу так, будто на пятом месяце.

Тяжелый, гулкий вздох срывается с моих губ. Да, фасон выбран Катей исключительно удачно… для того, чтобы я выглядела максимально нелепо.

Дорогое уродство. Этот черный бархат, наверное, стоил тысяч десять долларов, но сидит на мне, как мешок на скелете, только скелет этот почему-то еще и беременный.

Поправляю тонкие бретельки на своих покатых, вечно опущенных плечах. Собираю свои поредевшие волосы в жалкий пучок и закалываю шпильками, которые больно впиваются в кожу головы.

Придирчиво разглядываю в зеркале свое отражение. Бриллианты. Колье лежит на ключицах холодной, ослепительной паутиной. Серьги-капли мерцают и переливаются под мертвенным светом люминесцентных ламп, бросая на шею радужные зайчики.

Они невероятно красивы. И так же невероятно чужды мне. Вычурно, пафосно, как нарядная елка на помойке.

Я вся собранная, дорогая, богатая. И абсолютно нелепая. Нелепость в бархате и бриллиантах.

Я массирую виски, закрываю глаза. Я должна собраться. Должна быть рассудительной.

«Пять зарплат, — шепчу я себе, — лобстеры, морские ежи, куртка для Сашки». Открываю глаза. В зеркале смотрит на меня напуганная, блеклая женщина, наряженная в чужие грезы. Ну да, с такой можно быть только по великой любви. Или по великому помешательству.

Торопливо, почти бегу к двери. Каблуки — убийцы. Высоченные шпильки, на которых я уже лет двадцать не ходила. Иду медленно, неуверенно, пошатываясь, как новорожденный жираф на льду. Каждый шаг отдает напряжением в икрах.

Выхожу в темный пустой коридор. Свет здесь уже погашен, только аварийные лампы отбрасывают длинные, пугающие тени. Тишина давит на уши, и в этой тишине гулко, как выстрелы, отдаются мои неуверенные шаги — тук-тук-тук по полированному полу.

И вдруг… замираю. Кроме стука каблуков, доносится еще что-то. Приглушенный, кокетливый смех. Из-за двери отдела маркетинга. Прислушиваюсь, затаив дыхание. Узнаю голос Кати — томный, ласковый и игривый.

— Я думала, ты меня с собой возьмешь на ужин, — слышу я ее сдавленное бормотание. — Знаешь ведь, я тебя люблю, Герман.

Раздается знакомое густое вздох — Герман Иванович.

— Ты слишком красивая для этого цирка, — говорит он, и в его голосе слышится легкая усмешка. — Моя бывшая сразу признает свое сокрушительное фиаско перед твоей молодостью и очарованием. А мне сегодня хочется поразвлечься на этом сборище напыщенных родственников. По-другому.

Следует новый взрыв кокетливого, довольного смешка Кати. А потом… потом тишина наполняется другими звуками.

Влажными, причмокивающими. Они целуются. Страстно, жадно. А потом раздается тихий, томный, по-кошачьи голодный стон Кати, и звук становится еще более откровенным, влажным, быстрым.

Похоже, они уже на грани того, чтобы слиться воедино прямо на чьем-то столе, среди бумаг и компьютеров.

И в этот самый момент мой нос, который весь день чесался, сдает окончательно. Ячихаю.

Это не