Босс и мать-одиночка в разводе - Арина Арская Страница 2

Покачивается в кресле, и оно снова противно поскрипывает.

— Несколько часов. Чистая сделка. Я покупаю твое время и твое правдоподобное смущение.

Пять зарплат. Зимняя куртка для Сашки. Сапоги. Долг Людке, которая последние месяцы смотрит на меня с молчаливым укором. Аренда на пару месяцев. Лечение для мой старой болонки Буси.

«Я же приличная женщина!» — снова кричит во мне внутренний голос.

Но он уже тише. Гораздо тише.

Я с возрастом стала меркантильной. Мне нужны деньги.

Герман Иванович видит мою борьбу. Видит и читает как открытую книгу. Его губы трогает едва заметная, кривая ухмылка.

— Ну что? Готова занести себя в активы? — он берет ручку и постукивает ею по столу, отсчитывая секунды моего молчания. — Решай. У меня через десять минут совещание.

Я делаю глубокий вдох, проглатывая комок унижения и стыда.

— Только без интима.

Герман Иванович молчит и смотрит на меня, как на полоумную дуру. Даже если бы я осталась последней женщиной на земле, то между нами все равно не случилось бы никакого интима.

— Если бы мне нужен был от тебя интим, — Герман Иванович медленно моргает, — я бы тебя уже прямо тут и трахнул.

От этих слов кровь бросается то в лицо, то отливает от него. Я готова провалиться сквозь землю. Готова вскочить и хлопнуть дверью. Но я сижу. Потому что… пять зарплат.

— Хватит, — шепчу я и отвожу взгляд, — я и сама поняла, что сморозила глупость. Не будьте таким грубым.

— Не будь тогда дурой… Кстати, — он задумчиво тянет, — как тебя зовут?

— Татьяна.

Он даже не знал, как меня зовут. Что за бессовестный мужлан?

— Танюшей сегодня будешь.

— Я вас поняла, — сглатываю.

— Вот и отлично.

Он скидывает ноги со стола и вновь разворачивается к ноутбуку.

Наш разговор исчерпан, а я будто перестала существовать.

— Иди уже.

— Но… когда и где?

— В восемь вечера, — он вновь косится на меня. — Надо бы тебя еще хоть немного в божеский вид привести. Увидит тебя в этой блузке и не поверит, что я влюблен. Влюбленный я не позволил бы вот так одеваться…

Закусываю губы.

Боже как стыдно. Как противно от самой себя и этой дешевой блузки, что прилипла к вспотевшей спине.

К глазам подступают слезы обиды.

— Ой, только не реви, — Герман Иванович сердито вздыхает, — будто ты сама не знаешь, что одета в… — он вскидывает в мою сторону руку, — в дешевое тряпье.

Прикрываю веки и прижимаю к ним горячие пальцы, чтобы сдержать в себе слезы:

— Нельзя такое говорить женщинам, Герман Иванович… Вы меня сейчас унижаете…

— Какая ты чувствительная, — хмыкает, — прямо сахарная. Успокойся. Это не унижение, а констатация факта. Я не намерен тратить время на лесть. — Он снова поворачивается к ноутбуку, его пальцы привычно пробегают по клавиатуре. — Катюша займётся твоим тряпьем и цацками. Считай это частью сделки.

Я молча киваю, понимая, что любые возражения бессмысленны. Да он и прав, в конце концов. Моя блузка и правда дешёвая, купленная на распродаже в сетевом магазине. От этой мысли становится ещё горше.

А юбку я сама сшила из ткани, которую мне подарила Людка, а она ее получила от матери.

Если я вся такая в “дешевом тряпье” появлюсь на ужине с лобстерами и морскими ежами, то все поймут, что нет между мной и Германом Ивановичем любви.

Мужчина, который любит, в первую очередь принаряжает свою любимку. Это в них вшито на уровне инстинктов.

Даже мой бывший муж, который сейчас яростно уклоняется от алиментов на младшего сына, начале наших отношений радовал обновками, пусть и не очень дорогими. До сих пор помню те неудобные красные туфли на высоком каблуке. Каблук на правой туфле отвалился после первой же прогулки.

В груди тянет тоской по молодости. Я тогда была дерзкой и яркой девчонкой с густой гривой, а сейчас лишь треть волос, наверное, осталось. Да, трое родов не прошли бесследно.

Жизнь — боль.

— Хорошо, — выдыхаю я, чувствуя, как комок стыда и обиды медленно опускается куда-то вглубь, превращаясь в холодный, тяжёлый камень никчемности. — Я предупрежу вашу секретаршу о тряпье и цацках.

— Да, так ей и передай, — кивает, — мы едем на ужин, а тебя надо привести в божеский вид.

Разворачиваюсь и почти бегу к выходу, стараясь не оборачиваться. Рука сама тянется к холодной латунной ручке двери.

— Таня, — вдруг раздаётся его голос, уже без прежней едкой насмешки, почти нормальный, даже чуть усталый.

Я замираю на пороге, боясь обернуться.

— Сегодня забудь про «вы». Разрешаю называть меня Герочкой. С придыханием и щенячьими глазками.

Я медленно оглядываюсь. Раздуваю ноздри и поджимаю губы.

— Ты же помнишь зачем ты рядом, — он надевает на нос очки, и смотрит поверх стекол на меня. — Бесить мою бывшую жену. Она должна рвать и метать, а я, — расплывается в высокомерной улыбке, — наслаждаться моментом.

3

— Принесла, — бросает Катя, секретарша Германа, без лишних церемоний и ставит на ближайший стол, заваленный папками с отчетами, большой плоский пакет.

Высокая, поджарая, с идеальной укладкой и безупречным макияжем, который даже в семь вечера выглядит так, будто его только что нанесли визажисты. От нее веет холодным цветочным парфюмом.

Я стою у окна пустого отдела и нервно кусаю губы.

Мониторы на столах еще горят мерцающим синим светом, застыв на полпути между рабочим столом и спящим режимом. Воздух пахнет остывшим металлом, пластиком и бумагой.

Катя одним движением смахивает стопку бумаг в сторону, освобождая место, и начинает выкладывать содержимое пакета.

Сначала на стол ложится черное бархатное платье. Оно бесшумно распластывается по поверхности стола. Маленькая белая бирка на тонкой ленточке тихо шлепается о столешницу.

Ткань нежная, ворсистая, и мои пальцы сами тянутся к ней, чтобы прикоснуться, но я сжимаю их в кулаки.

Затем она ставит рядом коробку из плотной глянцевой бумаги с темно-бордовым логотипом, который приводит молодых дур в восторг. Это те самые туфли, что стали легендой.

Но Катя не останавливается. Она снова ныряет рукой в большой бумажный пакет и извлекает оттуда еще одну вещь — широкую плоскую коробочку, обтянутую бархатом цвета ночного неба. На крышке вышита серебряная нитью маленькая, но от этого не менее надменная, звездочка.

Катя смотрит на меня, явно ожидая какого-то признака жизни, но я стою и молчу.

Катя с легким раздражением сама открывает замысловатую магнитную застежку. Крышка поднимается беззвучно, и