Пламенев. Книга 2 - Юрий Розин Страница 18

Я сделал движение. Медленно — из-за общей скованности и боли в ребрах, но технически, как мне казалось, безупречно. Руки поднялись над головой, спина вытянулась. А затем, на пике этого напряжения, я мысленно сжал и «толкнул» тот маленький, горячий вихрь энергии, что крутился под грудиной.

В меня будто влили три литра сладкого и горячего, но не обжигающего отвара с медом и пряностями.

Тепло хлынуло из центра груди потоком и в следующее мгновение, разлилось по всему телу. Это было похоже на то, как если бы внутри меня разом развели десятки тысяч крошечных, идеально контролируемых и невероятно мощных костров.

Боль от ожогов на руках и груди отступила, будто ее смыло этой волной внутреннего жара. Острая, режущая боль сменилась глубоким пульсирующим теплом, как от грамотно наложенного согревающего компресса. Ломота в мышцах и костях притихла, растворилась в этом всеобъемлющем теплом потоке.

Даже туман в голове, от истощения и потери крови, прояснился, отступил перед ясной, почти звонкой энергией, что теперь наполняла меня до самых кончиков пальцев.

Я стоял, вскинув сцепленные руки к потолку логова, и дрожал. Но не от холода или слабости. Дрожала каждая клетка, насыщаясь этой диковинной, живительной силой. Тепло текло по жилам, питало ткани, латало повреждения на каком-то глубинном уровне, до которого не могли добраться ни травы, ни мази.

Кровь. Это исходило от моей крови. Она стала проводником и вместилищем Духа. Стадия Крови Духа. Начальный, базовый ее этап.

И он был взят не через недели упорных тренировок, а буквально за несколько минут здесь, в темном логове. Крещение в белом пламени выжгло все лишнее, поток энергии из Сферы довел основу до алмазной стабильности, а практика, доведенная до уровня рефлексов, довершила прорыв, став тем самым ключом, который щелкнул в идеально подогнанном замке.

Тепло от Крови Духа все еще пульсировало в жилах, приглушая боль и наполняя мышцы живой силой. Успех, та почти шокирующая легкость, с которой поддались первые четыре позы второй главы, кружили голову.

Мысль зацепилась, настойчивая и соблазнительная: а может, и дальше получится? Сейчас, пока тело откликается, пока внутренний огонь не остыл. Один шаг. Всего один.

Я начал переход к пятой. Вызвал из памяти схему: маршрут для Духа должен был усложниться, образовать двойную спираль…

И тут же меня сковало болью. Не привычное сопротивление усталых мышц, а нечто глубже, примитивнее. Будто все внутренности — желудок, кишечник, даже легкие — резко сжались в один тугой, спазмирующий узел.

Знакомое чувство ударило под ребра, отозвавшись звоном в висках. Острая, режущая пустота в самом низу живота одновременно с пронзительной, глубокой ломотой в костях, будто их изнутри просверливали тупыми сверлами.

Голод. Не просто желание поесть, не слабость от недоедания. Требовательный, звериный, всепоглощающий голод, который был не эмоцией, а прямым физическим предупреждением: ресурсов нет. Топлива для следующего шага нет.

Я тут же остановился. Резко, почти упав из неустойчивого положения, но все же удержав равновесие.

Нет. Позже. Сейчас это было бы самоубийством, глупым сжиганием последних остатков жизненной силы в попытке прыгнуть выше головы, которая и так едва держится на плечах.

Я сделал медленный, дрожащий выдох и вернулся к самой первой позе из второго набора. Снова. Вдох — глубокий, пытаясь успокоить бушующий внутри шторм голода.

Медленный, выверенный переход ко второй позе. Тепло, притихшее и отступившее на мгновение, снова полилось по уже знакомым, проторенным каналам, успокаивая судорогу в мышцах живота.

Потом третья, четвертая. И заново с первой. Без рывков. Без попыток сделать что-то сверхъестественное.

Просто повтор движений — монотонное, почти медитативное кружение. А новый, стабильный жар Крови Духа делал свою тихую, неспешную работу: согревал, питал, латал самые критические трещины.

Прошло, наверное, пару часов. Я не следил — время в логове текло иначе, густело и замедлялось. Просто погрузился в ритм: вдох — движение — выдох — тепло. И постепенные изменения стали проявляться.

Ожоги на руках и груди не исчезли чудесным образом — кожа все еще была красной, воспаленной, покрытой страшными, наполненными жидкостью волдырями и черными, затвердевшими корочками.

Но жгучая, отвлекающая боль ушла из них окончательно. Осталось тупое фоновое нытье, с которым можно было жить, которое не мешало двигаться и думать.

Сломанная рука по-прежнему плохо слушалась, но отек вокруг запястья спал. Кожа там была еще багровой, но я мог пошевелить пальцами. Слабо, через боль, но мог.

Общая слабость, та самая, что валила с ног, никуда не делась. Но предательская дрожь в коленях и бедрах прекратилась. Я мог стоять устойчиво. Мог делать эти плавные, выверенные движения, не боясь, что кости в ногах развалятся, как трухлявые палки.

В этот момент из угла логова, из того теплого углубления в мху, донесся звук. Сначала тихое, сонное поскуливание, похожее на писк мыши. Потом более настойчивое, требовательное, переходящее в жалобный, пронзительный вой. Волчонок.

Я прервал очередной цикл, почувствовав, как внутри сжимается уже не от голода, а от чего-то другого. Подошел к гнезду, наклонился и осторожно забрал его на руки.

Он был таким легким и весь дрожал мелкой, частой дрожью. Я прижал его к груди, стараясь не задеть обожженные и раненые места, пытался согреть своим теплом, своим дыханием.

Сначала он утих, уткнувшись слепой, влажной мордочкой в подмышку. Но через пару минут, не найдя того, что искал, заскулил снова. Сначала тихо, потом сильнее, отчаяннее.

Тыкался мордой в мою руку, в кожу на груди, делал беспомощные сосательные движения пустыми деснами, и его тонкий вой становился громче, полным немого укора и простого животного голода.

Молока у меня, конечно, не было. И у волчонка еще не прорезались зубы — я осторожно, почти боясь сделать больно, провел подушечкой пальца по его деснам, чувствуя лишь гладкую, мягкую, бархатистую ткань. Так что твердую пищу он не смог бы есть.

И даже если бы смог усвоить то, что я пережую и положу ему в рот, для этого нужно было сначала поймать то, что ему скармливать. А я хоть и восстановился достаточно, чтобы не чувствовать себя древней развалиной, даже за банальным кронтом бы не угнался.

Мысль, которая пришла следующей, заставила меня вздрогнуть. Обещание. Я стоял над умирающей волчицей и обещал. Позаботиться о нем. Позаботиться — значит накормить. Сейчас. Пока он не ослаб настолько, что его маленькое сердце просто остановится от истощения.

Вернул волчонка в углубление изо мха. Его вой от потери тепла и близости стал сразу пронзительным, разрывающим тишину логова. Я развернулся и медленно