Развод. (Не) вспоминай меня - Марина Ремарк

Развод. (Не) вспоминай меня

Глава 1

— Веруш, давай только без сцен. Ты слишком умная, чтобы устраивать драму из-за очевидного. Я знал, что ты поймёшь раньше, чем я договорю.

Октябрьское утро, три года назад. Наша спальня, ещё тёплая от его кофе. Артём стоял у зеркала и застёгивал запонки. Те самые, из белого золота, что я подарила ему на десятилетие холдинга. Пальцы двигались уверенно, точно. Он смотрел на своё отражение, а не на меня.

Я сидела на краю кровати и чувствовала, как комната начинает медленно вращаться. Воздуха вдруг стало мало, словно из спальни разом выкачали весь кислород.

— Ты... что? — мой голос прозвучал как шелест сухой листвы.

Артём наконец обернулся. В его взгляде не было вины. Не было даже тени сомнения. Только снисходительность. Мягкая, удушающая забота о моём рассудке — хуже любой пощёчины.

— У меня появилась другая женщина, Вера. Это не интрижка на одну ночь. Всё серьёзно.

Он поправил манжет. Снова бросил взгляд в зеркало, проверяя узел галстука.

— Я не хочу врать и прятаться. Ты — мой самый близкий человек, мой соратник. Мы построили эту империю вдвоём, и я этого не забуду. Но как мужчина я хочу иного.

Он шагнул ко мне. Наклонился. Поцеловал в лоб — так целуют преданную собаку перед тем, как отдать её в приют.

— Не делай из этого трагедию. Мы останемся партнёрами. Ты — мой главный актив. Мой ресурс.

«Ресурс» .

Это слово вспыхнуло в мозгу неоновым знаком. Я знала его значение слишком хорошо. Финансовый директор девять лет, я разбиралась в амортизации, износе, плановом списании устаревшего оборудования.

Я была для него ресурсом.

Полезным. Надёжным. Своевременным.

А теперь — отработанным.

Я смотрела на его удаляющуюся спину. Дверь закрылась с тихим, едва слышным щелчком, который прозвучал в тишине как выстрел в затылок.

Я начала думать. Десять лет вместе. Пять лет в съёмной однушке на Профсоюзной, где мы делили одну пачку макарон на двоих. Девять лет моей жизни, отданных его империи.

Я вытаскивала его из кассовых разрывов, когда он рисковал всем. Была его тылом, его голосом разума, его страховкой.

Оказалось, я была просто функцией. Заменяемой деталью в его отлаженном механизме.

Горло перехватило. В груди что-то лопнуло — громко, больно, необратимо. Я сползла на ковёр: ноги меня больше не держали.

Я плакала. Долго. Некрасиво. В голос. Размазывая тушь и задыхаясь. Обхватив себя руками, будто могла удержать осколки мира, который разлетался в пыль под пальцами.

Десять лет! — хотелось кричать в пустую спальню.Мы ведь обещали друг другу.

Но я не кричала. Только содрогалась в рыданиях, захлёбываясь. Я ненавидела себя за эту слабость, за рану, которую он нанёс так буднично — между застёгиванием запонок и выходом из дома.

Час. Два. Я потеряла счёт времени. Плакала, пока в глазах не потемнело, а внутри не образовалась ледяная, звенящая пустота.

Потом я встала.

Ноги были ватными, но я заставила себя дойти до ванной. Включила ледяную воду. Смотрела на своё отражение. Красные, опухшие глаза. Размазанная косметика. Чужая, раздавленная женщина.

Я умылась. Один раз. Второй. Третий.

Там, на полу спальни, осталась та Вера, которая верила в любовь до гроба. Её больше не было. Я вытерла лицо полотенцем и посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали.

— Хорошо, — прошептала я отражению. — Счёт. Я умею выставлять счета лучше многих в этой стране.

* * *

Три года спустя.

Запах больницы — хлорка, дешёвый антисептик и затаённый страх. Он пропитал одежду, волосы, мысли. Преследовал меня две недели — с того звонка, что его машина вылетела с трассы. Реанимация. Кома.

Я шла по коридору частной клиники. Каблуки стучали по плитке — резко, ритмично. Как метроном, отсчитывающий секунды до неизбежной катастрофы.

В палате номер четырнадцать лежал мой муж. Юридически — всё ещё муж. На развод мы подали три года назад, той же осенью, и так и не довели до конца. Суд тогда отвёл нам месяц на примирение — формальный срок, который полагалось просто переждать. Мы пережидали его до сих пор. Месяц растянулся в трёхлетнюю тяжбу о разделе. Склеить пепел, оставшийся от десяти лет, так никто и не пытался.

Я открыла дверь.

Артём спал.

Он лежал, откинувшись на подушки. На виске белела повязка. В резком свете ламп его лицо казалось восковым — бледным, осунувшимся, младше, чем я его помнила, будто авария соскоблила с него все три года разом. Грудь поднималась и опадала ровно. Спокойно. Так спят люди, которым нечего скрывать.

Я села в кожаное кресло у окна. Подальше от кровати. Поставила сумку на колени и стала ждать — сама не зная чего.

Две недели. Реанимация, кома, коридоры, дрянной кофе из автомата, врачи с осторожными лицами. Две недели я почти не спала. И здесь, в стерильной тишине палаты, под мерное чужое дыхание, усталость наконец взяла своё. Веки налились свинцом. Голова сама собой опустилась на плечо.

Я задремала.

— Вера...

Голос выдернул меня из темноты. Хриплый, надтреснутый, будто им долго кричали в пустоту. Я вздрогнула и открыла глаза.

Артём смотрел на меня. Проснулся. Его правая рука — свободная от капельницы — тянулась ко мне через промежуток между креслом и кроватью. И лицо его преобразилось так, как не преображалось годами. В глазах вспыхнул свет. Тёплый. Искренний. Почти детский.

Моя ледяная броня дала предательскую трещину.

— Ты проснулся, — сказала я, не двигаясь с места. Голос вышел ровным. Слишком ровным.

Он не заметил моего холода. Или просто не смог его считать.

— Подойди. Пожалуйста.

Я пересела на край жёсткого стула, ближе. Артём перехватил мою ладонь — горячими, живыми пальцами, сжал осторожно, словно я была из тончайшего стекла.

— Врачи говорят, я счастливчик, — он слабо улыбнулся. — Говорят, я мог не проснуться.

— Мог, — подтвердила я ровным голосом. — Но ты проснулся.

— Я помню только, что люблю тебя.

Его голос дрогнул. Он смотрел на меня с таким обожанием, что мне на мгновение стало физически тошно.

— Я открыл глаза и испугался, что тебя нет рядом. Помню нашу однушку на Профсоюзной. Помню твой день рождения на той крыше — дешёвое шампанское и вид на МГУ. Помню, как ты плакала, когда мы купили ту старую «Мазду».

Он