Ох да Андерсен. Сборник сказок с культурологическими разборами - Леонид Немцов Страница 2

– чего-чего не бывает на свете! – он оказался в той же комнате, увидал тех же детей, те же игрушки и чудесный дворец с прелестной маленькой танцовщицей. Она по-прежнему стояла на одной ножке, высоко подняв другую. Вот так стойкость! Оловянный солдатик был тронут и чуть не заплакал оловом, но это было бы неприлично, и он удержался. Он смотрел на неё, она на него, но они не обмолвились ни словом.

Вдруг один из мальчиков схватил оловянного солдатика и ни с того ни с сего швырнул его прямо в печку. Наверно, это всё тролль подстроил! Оловянный солдатик стоял охваченный пламенем: ему было ужасно жарко, от огня или любви – он и сам не знал. Краски с него совсем слезли, он весь полинял; кто знает от чего – от дороги или от горя? Он смотрел на танцовщицу, она на него, и он чувствовал, что тает, но ещё держался стойко, с ружьём на плече. Вдруг дверь в комнате распахнулась, ветер подхватил танцовщицу, и она, как сильфида, порхнула прямо в печку к оловянному солдатику, вспыхнула разом и – конец! А оловянный солдатик растаял и сплавился в комочек. На другой день горничная выгребала из печки золу и нашла маленькое оловянное сердечко; от танцовщицы же осталась одна розетка, да и та вся обгорела и почернела, как уголь.

Культурологический разбор сказки «Стойкий оловянный солдатик»

Можно ли рассматривать историю о маленьком оловянном солдатике как сказку об инициации и духовном перерождении?

Это первая оригинальная сказка Ганс Христиан Андерсен, и их духовное родство подчёркивается тем, что танцовщица тоже стоит на одной ноге, подняв другую. Но даже в авторской сказке не обходится без мотива инициации.

Злой тролль угрожает солдатику, а наутро тот случайно падает за окно. Дальнейший путь солдатика очень напоминает испытания юноши, а затем – даже духовное приключение Ионы, поглощённого китом. Мальчишки пускают солдатика на бумажном кораблике по канаве. Водная стихия и хрупкое средство передвижения – это символы бессознательного, берущего верх над человеческим эго.

Крыса (низшая ипостась тролля) требует предъявить пропуск. В сказках часто возникают подобные «привратники» между мирами: здесь могла бы оказаться Баба-яга или Цербер, но крыса – это тоже животное-медиатор (для русских сказок более традиционна мышь).

Канава переходит в канал, где кораблик идёт ко дну, и солдатика глотает рыба. Сознание больше не властно над бессознательным, а рыба символизирует поглощение героя Великой Матерью, что приближает его новое рождение. Солдатик пребывает в покое, но его приключения продолжаются: рыбу ловят рыбаки, её продают на рынке, а затем потрошат на кухне того самого дома, откуда солдатик начал свой путь.

Цикл испытаний завершён, солдатик духовно возмужал и может ожидать повышения своего статуса, но автор не показывает, как оловянный герой воссоединится с бумажной невестой. Высшая ипостась тролля (или силы бессознательного) – один из друзей мальчика – внезапно швыряет солдатика в пылающий камин. Не менее внезапный порыв ветра (чем больше «внезапности», тем больше психологической оправданности в сюжете) подхватывает танцовщицу и тоже переносит в огонь. Бумага сгорает, а олово плавится, принимая форму сердечка.

Можно предположить, что олово смешивается с пеплом, создавая универсальный образ целостности и духовного брака. Герой сливается с анимой и обретает завершённость. С точки зрения психологии перед нами метафора принятия «неполноценности» и внутренней трансформации через верность любви (своему выбору).

С точки зрения мифа это история идеального брака: смерть здесь символична и означает переход в иной, подлинный мир. Герой сказки часто оказывается «недочеловеком», но в результате испытаний обретает новый статус, а его избранница – завершённость.

Оловянный солдатик (в самом названии подчёркнута его стойкость, то есть верность себе) и его избранница, пройдя испытания, подобные мистериям (огонь, воду и медные трубы), обретают иное будущее в некоем полноценном мире. Андерсен был романтиком, а для этого направления характерна вера в идеальный мир, по сравнению с которым наш остаётся несовершенным.

И, возможно, именно поэтому эта короткая и внешне простая сказка воспринимается как история не о потере, а о завершённости – пусть и достигнутой через огонь.

Дюймовочка

Жила-была женщина; очень ей хотелось иметь ребёнка, да где его взять? И вот она отправилась к одной старой колдунье и сказала ей:

– Мне так хочется иметь ребёночка; не скажешь ли ты, где мне его достать?

– Отчего же! – сказала колдунья. – Вот тебе ячменное зерно; это не простое зерно, не из тех, что крестьяне сеют в поле или бросают курам; посади-ка его в цветочный горшок —увидишь, что будет!

– Спасибо! – сказала женщина и дала колдунье двенадцать скиллингов; потом пошла домой, посадила ячменное зерно в цветочный горшок, и вдруг из него вырос большой чудесный цветок вроде тюльпана, но лепестки его были ещё плотно сжаты, точно у нераспустившегося бутона.

– Какой славный цветок! – сказала женщина и поцеловала красивые пёстрые лепестки.

Что-то щёлкнуло, и цветок распустился. Это был точь-в-точь тюльпан, но в самой чашечке на зелёном стульчике сидела крошечная девочка. Она была такая нежная, маленькая, всего с дюйм ростом, её и прозвали Дюймовочкой.

Блестящая лакированная скорлупка грецкого ореха была её колыбелькою, голубые фиалки —матрацем, а лепесток розы – одеяльцем; в эту колыбельку её укладывали на ночь, а днём она играла на столе. На стол женщина поставила тарелку с водою, а на края тарелки положила венок из цветов; длинные стебли цветов купались в воде, у самого же края плавал большой лепесток тюльпана. На нём Дюймовочка могла переправляться с одной стороны тарелки на другую; вместо вёсел у неё были два белых конских волоса. Всё это было прелесть как мило!

Дюймовочка умела и петь, и такого нежного, красивого голоска никто ещё не слыхивал!

Раз ночью, когда она лежала в своей колыбельке, через разбитое оконное стекло пролезла большущая жаба, мокрая, безобразная! Она вспрыгнула прямо на стол, где спала под розовым лепестком Дюймовочка.

– Вот и жена моему сынку! – сказала жаба, взяла ореховую скорлупу с девочкой и выпрыгнула через окно в сад.

Там протекала большая, широкая река; у самого берега было топко и вязко; здесь-то, в тине, и жила жаба с сыном. У! Какой он был тоже гадкий, противный! Точь-в-точь мамаша.

– Коакс, коакс, брекке-ке-кекс! – только и мог он сказать, когда увидал прелестную крошку в ореховой скорлупке.

– Тише ты! Она ещё проснётся, пожалуй, да убежит от нас, – сказала старуха жаба. – Она ведь легче лебединого пуха! Высадим-ка её посередине реки на широкий лист кувшинки – это ведь целый остров для такой крошки, оттуда она не сбежит, а мы пока приберём там, внизу, наше гнёздышко. Вам ведь в нём жить да