Фантастическая Русь. От кикимор романтизма до славянского киберпанка. Славянские мифы и фольклор в искусстве и масскульте XVIII–XXI веков - Федор Михайлович Панфилов Страница 19

Ни слова о полку Игореве

«К сожалению, старинной словесности у нас не существует. За нами темная степь, и на ней возвышается единственный памятник: „Песнь о полку Игореве“»[56]. Это высказывание Пушкина 1830 года отражает как восприятие «Слова о полку Игореве», так и тогдашние знания о древнерусской литературе. Читателям эпохи романтизма очень хотелось увидеть что-нибудь сопоставимое с поэмами Оссиана. И тут как нельзя кстати пришлась эпическая повесть о походе русских князей на половцев в XII веке. Романтикам-декабристам в лице Александра Бестужева «Слово» вообще виделось чуть ли не единственным настоящим памятником древней русской поэзии: «Возвышенные песнопения старины русской исчезли, как звук разбитой лиры. Одно имя Соловья-Баяна отгрянуло в потомстве, но его творения канули в века и от всей поэзии древности сохранилась для нас одна только поэма о походе Игоря Северского на половцев»[57].

В «Слове» впервые упоминается Боян, названный «вещим» и внуком Велеса. Чаще всего в нем видят либо конкретного легендарного песнопевца, известного в Древней Руси, либо общее обозначение сказителей. Поэт и критик Александр Федорович Воейков в стихотворном послании к Жуковскому 1813 года призывал его стать «нашим Баяном» и написать «поэму славную / в русском вкусе повесть древнюю»[58]. Поручик Николай Иванович Кутузов, член декабристского «Союза благоденствия», писал в статье «Аполлон с семейством», опубликованной в 1821 году: «Слыша рокотание струн Бояновых, мое воображение, душа моя переносится в веки протекшие, я не существую в настоящем времени»[59]. А Николай Гнедич в стихотворении 1832 года обращался к Пушкину: «Ты же, постигнувший таинство русского духа и мира, / Пой нам по-своему, русский баян!»[60] При этом вариант написания «Баян» появляется как раз в литературе XIX века. С ним связано название музыкального инструмента, получившее распространение в конце того же столетия.

Текст «Слова», найденный графом А. И. Мусиным-Пушкиным в сборнике XVI века, опубликовали в 1800 году. При этом сама рукопись погибла в московском пожаре 1812 года, как и большая часть богатейшей коллекции Мусина-Пушкина. Неожиданная публикация уникального памятника, специфичность его текста, где многие моменты вначале оставались непонятными, гибель оригинальной рукописи – все это вызывало вопросы о подлинности «Слова» уже в начале XIX века. Его называли произведением XVI века или вообще поздней мистификацией конца XVIII века. Такие версии продолжали возникать и в XX веке, причем как у русских, так и у западных ученых. Сейчас подлинность «Слова» уже не вызывает сомнений. Я не буду вдаваться в подробности того, как шла дискуссия по поводу аутентичности этого текста, ограничусь лишь отсылкой к двум ключевым работам по теме.

Ю. М. Лотман в статье «“Слово о полку Игореве” и литературная традиция XVIII – начала XIX в.» разбирает версию о том, что «Слово» было создано в XVIII веке. Как литературовед и семиотик, он обращается к возможностям авторов той эпохи, создателей предполагаемой подделки, показывает, какой была их психология, в каких стилистических рамках они творили, какими источниками могли пользоваться (мы с вами отчасти коснулись этой темы в первой главе). И получается, что «Слово» никак не вписывается в этот круг возможностей. По словам Лотмана, «поставленное на рубеже двух столетий – XVIII и XIX – “Слово о полку Игореве” выглядело бы как уникальное, ни с чем не сопоставимое явление, не имеющее ни одного предшественника и даже – ни одного последователя»[61].

В свою очередь, А. А. Зализняк в книге «“Слово о полку Игореве”: взгляд лингвиста» обращается непосредственно к анализу языка этого произведения. Кропотливое исследование Зализняка показывает, что в тексте есть много сходных черт с памятниками домонгольской эпохи. Он выглядит оригинальным произведением XII–XIII веков, переписанным в XV–XVI веках, что вполне характерно для многих рукописей со схожей историей. Зализняк приходит к выводу, что если текст и мог быть написан в XVIII веке, то разве что непостижимым гением имитации, как-то воссоздавшим такие языковые формы, о которых никак не могли знать в тот период.

Мы ничего не знаем достоверно о времени, месте создания, авторстве «Слова», хотя гипотез и предположений на эту тему существует великое множество. Вероятно, первые версии появились уже в последней четверти XII века, вскоре после описываемого в произведении похода 1185 года. Дошедший до нас текст, скорее всего, подвергался отдельным изменениям, дополнениям и правкам переписчиков в последующие века.

Учитывая тематику моей книги, я выделю именно те мотивы в тексте «Слова», которые важны в контексте представлений о древнерусском язычестве. В прошлой главе мы уже говорили о Даждьбоге и упоминании «Даждь-Божа внука», как и о Хорсе, и ветрах, «Стрибожьих внуках». Хорсу волком перебегает дорогу полоцкий князь Всеслав: «великому хръсови влъком путь прерыскаше». Это один из древнейших образов, предположительно связанных с темой оборотничества.

Некий «див» кричит с вершины дерева («див кличет връху древа») – что, возможно, соотносится с дивами или дэвами, сверхъестественными существами в фольклоре различных народов. Также в «Слове» есть таинственные Карна и Жля. В них чаще всего видят женских погребальных божеств горя и плача. Впрочем, вначале эти имена вообще считали исковерканными именами половецких ханов. И уже затем получила распространение гипотеза о связи Карны и Жли с древнерусскими словами «желя» (жалоба, плач, оплакивание) и «карити» (оплакивать). В сцене плача Ярославны княгиня обращается к силам природы – ветру, реке Днепру, «светлому и тресветлому Солнцу». О Бояне и Велесе уже было сказано выше.

Присутствие языческих богов в «Слове» интерпретируют по-разному. Вокруг религиозных убеждений неизвестного автора (или авторов) «Слова» построено множество теорий. И что он был язычником, а христианские детали добавили позднейшие переписчики; и что он был двоеверцем; и что он был христианином, а языческие мотивы использовал как чисто декоративный литературный прием. Как бы то ни было, дошедший до нас текст «Слова» явно пропущен через фильтр христианских представлений, его герои противостоят язычникам-«поганым». А представление о русичах как «Дажьбожьих внуках» и упоминания языческих божеств могут быть и трактовкой богов из далекого прошлого как обожествленных предков, выдающихся людей – практикой, которая встречалась в Средние века.

«Слово» неоднократно переиздавалось с комментариями разных исследователей уже в первой половине XIX столетия. А во второй половине века его даже использовали для изучения истории русского языка в школах и гимназиях. Первое иллюстрированное издание с литографиями по рисункам М. А. Зичи вышло в 1854 году, за ним последовали другие. Настоящий поток картин и рисунков на связанные со «Словом» сюжеты появится во второй половине XIX – начале XX века. О картине Васнецова «После побоища Игоря Святославича с половцами» (1880) я еще расскажу подробнее в разделе, посвященном этому «историку