Развод (не) состоится - Диана Рымарь Страница 27

Вываливаю и про подозрения, и про ресторан, и про сегодняшнюю встречу с матерью, когда я понял, насколько мои подозрения были далеки от истины.

— Ну ты и натворил дел, бать, — тянет Артур.

Он, кажется, даже забыл про подзатыльник.

— Пап, отвези нас к маме, пожалуйста. Она тут адрес выслала. — Это уже просит Арам.

Что поделать, везу. Тем более что так вовремя подвернулся адресок.

Хоть что-то хорошее этим мрачным днем, хоть узнал, где теперь живет Ульяна. Однако, я оптимист…

Глава 21. Помогаторы

Ульяна

Я не знаю, сколько сижу вот так на полу.

Час? Два? Вечность?

Время вдруг перестает иметь для меня какое-либо значение.

Мне ничего не хочется. Ни есть, ни пить, ни в туалет, ни разбирать вещи.

Я будто мимикрирую под цвет ламината — светло-коричневый.

Меня будто стерли…

Мне тридцать восемь лет, а у меня ничего нет! Ни мужа, ни любящих сыновей…

Даже дочки и той в стране нет, чтобы получить хоть какую-то поддержку.

Есть большой соблазн как взять, как позвонить ей и нажаловаться по всем фронтам. Но разве это дело — передавать свою боль ребенку? И неважно, сколько этому ребенку лет.

В моих отношениях с Миграном дочка ничем не поможет. И жизнь мою заново не построит, и веру в мужчин не восстановит. Разве что отругает близнецов за скотское поведение.

Вот уж где моя истинная промашка — это в их воспитании.

Раз они могут мне вот так запросто сказать: «Ты нам не мать», значит я что-то упустила, чего-то недодала. Не объяснила, недолюбила.

Знать бы, что это что-то, упущенное, недоданное, и сколько еще любви им было от меня нужно, чтобы не смогли вот так запросто вычеркнуть меня из жизни простым сообщением.

Думать об этом адски больно, признавать свое поражение в воспитании мальчиков — и того хуже.

Я потерпела поражение в самой важной сфере жизни — в материнстве.

А еще…

Я, кажется, задницу отсидела!

Вот дурында.

Чувствую знакомую боль в пояснице и копчике — она моя давняя спутница, появилась после вторых родов, очень уж сложно все тогда было. И сама беременность, и разрешение от нее.

Боль яркая, пронизывает основание позвоночника. Но вот какое дело — встать тоже не могу, сводит ногу.

Ну дура… На кой черт я тут столько сидела?

Кое-как перемещаю тяжесть тела на руки, упираюсь на пол коленями и так, на карачках, добираюсь до пуфика, что стоит у самой двери. Поднимаюсь.

Старая развалина! Беременная к тому же.

Слезы как по команде снова появляются на глазах.

Вот так, всхлипывая, я подхожу к двери, чтобы проверить, заперта ли.

И вздрагиваю, услышав, как кто-то громко в нее стучит.

Нервно сглатываю, подхожу к глазку.

А там цветы, мои любимые белые розы. Откуда им тут взяться?

Мгновенно забываю про боль в пояснице и копчике.

— Кто там? — настороженно спрашиваю.

Неожиданно слышу голос Арама:

— Мам, прости нас, пожалуйста!

Слова бьют точно в сердце.

Прямое попадание.

Оно раскалывается надвое. Одна половинка Араму, другая Артуру.

Сыночки мои ненаглядные!

Пришли! А что же тогда значило их сообщение?

Быстро вытираю со щек слезы, машу на лицо руками, чтобы хоть немного прийти в себя. Ведь не хочу встречать детей зареванной.

Открываю.

Перед дверью и вправду стоят дети, оба с виноватыми лицами и мольбой во взгляде. А позади них Мигран, причем примерно с таким же выражением лица.

Мне вручают цветы, и я беру их, шокированная составом гостей.

Эти трое страшно похожи.

Черным цветом волос, глаз, строением лица, даже тембром голоса. А еще безжалостным отношением ко мне.

Я моментально ощетиниваюсь, меряю мужа бешеным взглядом.

— Что ты тут делаешь?

И снова за него заступаются дети.

— Мам, не ругайся, он нас просто привез, — машет руками Арам.

— Я только… — начинает Мигран.

— Ты уходишь, — я тычу указательным пальцем в сторону лестницы, — а вы заходите, и никак иначе.

Дети юркают в квартиру, а Мигран продолжает смотреть на меня с мольбой.

— Уходи! — кричу на него. — И цветы свои забери!

Он морщится, подмечает:

— Это дети тебе купили.

А потом разворачивается и с грустным видом уходит.

Смотрю ему вслед и не верю — надо же, раз в жизни послушался.

Захожу в квартиру, кладу цветы на пуфик и смотрю на близнецов.

Они выглядят немного странно. Казалось, только что напряженно что-то обсуждали, но при моем появлении умолкают.

— Мам, прости нас, — снова повторяет Арам. — Мы больше никогда тебе так не скажем! Мы тебя любим! Мы хотим быть с тобой…

Смотрю на Артура, а второй сын стоит угрюмый, выжидает, какая у меня будет реакция. Не удивлюсь, если автор сообщения именно он.

В их паре всегда так. Чудит Артур, извиняется Арам, причем за двоих. Зато если надо, Артур готов ввязаться за брата в любую драку, как словесную, так и физическую. Что ж они делать будут, когда женятся, заведут свои семьи. Как смогут сами выполнять те функции, которые с детства возложили друг на друга?

— Мамочка, ты нас простишь? — все продолжает Арам.

— Я на вас страшно зла! — говорю им.

А злости в голосе нет. Он растрескавшийся, как земля на ярком летнем солнце. Он теплый, переполненный любовью к ним.

Да и не может быть злости на свои детей в такой момент. И обиды быть тоже не может.

Обижаются на равных, а дети… Дурни они неслухмяные, учить их еще и учить.

Я раскрываю объятия, и сыновья тут же кидаются ко мне, обнимают.

Заговаривают уже одновременно:

— Мам, мы с тобой, мы поддержим.

— Мы тебя одну не оставим! Мы тебе во всем поможем, ты же наша мама!

Они говорят, говорят, даже гладят меня по спине.

А я чувствую, как в груди начинает затягиваться та самая рана, с которой обычно не живут.

И до того это приятное чувство…

Что тебя любят, что ты нужна, что с тобой хотят быть.

Как же это безмерно важно — быть в мире со своими детьми. Ничто этого не заменит.

— Покажешь, что у тебя тут и как? — спрашивает Артур, спустя дюжину объятий.

Я улыбаюсь, хотя лицо зареванное дальше некуда. Веду близнецов по комнатам, показываю, где они смогут разместиться.

— Это гораздо лучше, чем надувной матрац у тети Светы, скажите. — Указываю рукой на кровать. — Со временем купим вам двухярусную. Можем прям завтра заказать, как вы на это смотрите?

— Наверное, можно, — говорит Артур, хотя его слова и звучат не слишком убедительно.

— Отлично все,