100 килограмм Любочки для Тракториста - Ольга Дашкова

Ольга Дашкова

100 килограмм Любочки для Тракториста

Глава 1

Симон, я окончательно сошла с ума.

Нет, серьезно. Нормальные женщины после расставания летят в Турцию, нанимают аниматора с именем Хасан и к утру уже забывают про бывшего.

Другие записываются на йогу. Третьи на дорогой детокс в горах, где пьют сок из сельдерея и делают вид, что им хорошо, дышат маткой, пытаются познать свой внутренний мир или пускаются во все тяжкие.

Я же еду в деревню к бабуле. Потому что мой психолог, кстати умная женщина с дипломом и очень дорогой арендой кабинета, произнесла золотые слова: «Любовь Матвеевна, вам нужно вернуться к корням. Там, где все началось, там и нужно закрыть гештальт».

Гештальт. Надо же. А то я слов таких и не знала.

Покосилась на пассажирское сиденье, где в специальном автокресле с достоинством восседал Симон, мой рыжий померанский шпиц весом четыре килограмма и с самооценкой льва.

Он смотрел на меня с таким выражением, будто давно все знал и просто ждал, пока я сама до этого дойду. Так и есть, я дошла, но путь был длинным, тернистым и не без слез.

Пятнадцать лет не возвращалась в Сосновку, и вот пожалуйста, еду. Добровольно, с тремя чемоданами, любимой собакой и тяжелым предчувствием, что совершаю ошибку масштабов небольшого апокалипсиса.

Но когда женщину останавливал апокалипсис?

За окном красного автомобиля, кстати, не буду называть марку, но очень дорогого, мелькали березовые рощи, поля с желтой сурепкой и покосившиеся заборы, которые, кажется, не менялись с девяностых.

Дорога становилась все уже и все более похожей на направление, а не на дорогу, в конце которой есть моя цель. Но на некоторых участках даже был асфальт и даже свежий.

Если бы Саша мог меня видеть сейчас, он бы снова сказал что-нибудь про «лишний вес в принятии решений». Это была его коронная фраза. Он вообще любил увязывать мои килограммы с чем угодно: с настроением, с карьерой, с выбором ресторана с покупкой собаки.

Три года я улыбалась и делала вид, что не слышу, потом перестала делать вид. Хорошо, что он теперь не мой, это я про Сашу. Плохо, что я все еще думаю о нем на подъезде к деревне.

Симон тявкнул, вышло коротко и весомо, как профессор, ставящий точку в дискуссии.

— Ты права, мой мальчик, — согласилась я с Симоном. — Я не буду о нем думать. Я не буду ни о чем думать, только отдых, хорошая книга, бабаулины сплетни и свежие продукты.

Асфальт кончился примерно в том же месте, где кончилась мобильная связь. Я сбавила скорость, объезжая колдобины, и на секунду залюбовалась тем, как июньское солнце играет на березах.

В детстве я любила эту дорогу. Примерно до того, как научилась ее ненавидеть.

А ненавидела я ее с тех пор, как в седьмом классе Серега Латышев, проезжая мимо меня на велосипеде, крикнул на всю улицу: «Жирный Заяц скачет домой!» — и вся компания у магазина заржала.

Серега Латышев, это был капитан школьной футбольной команды, которая играла за район, главным красавчиком Сосновки и еще пяти прилегающих деревень. Человек, по которому я тайно сохла пять лет подряд и который знал об этом примерно столько же, сколько знает о квантовой физике средний трактор.

То есть ничего.

Зато он отлично знал, как сделать так, чтобы полная девочка с фамилией Зайцева чувствовала себя максимально неуютно в собственной коже. Выдохнула. Вот он, гештальт. Собственной персоной, размером со стог сена.

За поворотом показался просвет. Я чуть прибавила скорость, и в этот же момент из-за деревьев прямо на меня выехал старый синий трактор.

Все, что последовало дальше, уложилось в три секунды. Секунда первая: я увидела трактор. Секунда вторая: нажала на тормоз. Секунда третья: поняла, что поздно.

Удар был не страшный, скорее обидный. Мягкий металлический поцелуй, от которого у меня внутри что-то екнуло, а Симон возмущенно тявкнул. Мой красивый, отполированный, только вчера с мойки автомобиль уткнулся бампером в трактор.

— Да… еп… мать… чтоб тебя су….

Я сказала все, что думала. Вслух. Громко. Симон сделал вид, что не слышит.

Дверь тракторной кабины открылась, и из нее спрыгнул высокий мужчина. Плечи, которые видно сразу и даже издалека. Расстегнутая клетчатая рубашка, загорелая шея, грудь, руки в машинном масле, щетина, темные волосы, суровый взгляд.

Весь его вид говорил: «Я встаю в пять утра, работаю руками и вообще не в курсе, что бывает иначе. А все остальные нахлебники и дармоеды только прожигают жизнь».

Сердце у меня провалилось куда-то в район желудка.

Нет. Только не это. Только не он.

Но это был он.

Сергей Латышев. Постаревший на пятнадцать лет, возмужавший, еще более невыносимо красивый и совершенно не подозревающий, кто только что въехал в его трактор.

Он подошел к машине, вытирая руки о тряпку, которую вытащил из заднего кармана джинсов, глянул на помятое крыло и только потом на меня. Не узнал. Ни секунды сомнений — просто не узнал.

Ну конечно. Жирный Заяц вырос, сел за руль немецкого кроссовера и совершенно не вписывался в картину мира местного жителя.

— Девушка, вы в порядке? — спросил, голос низкий, немного хрипловатый. — Извините, не заметил вас за поворотом. Давайте разберемся.

Я вышла из машины, показывая ему все свои сто восемь килограммов прошлого, настоящего и хорошо упакованного самолюбия.

Сергей посмотрел на меня, потом на машину, потом снова на меня, в его взгляде промелькнуло что-то, похожее на искреннее мужское внимание.

Это было неожиданно. Это было почти приятно. И именно поэтому разозлило.

— Латышев, — сказала совершенно спокойно. — Сейчас ты решил доконать меня трактором?

Он замер. Прищурился. Брови медленно поползли вверх.

— Зайцева? — неуверенно произнес он. — Любка?

— Любовь Матвеевна, — поправила с той же интонацией, какую использую на переговорах, когда хочу дать человеку понять, что он уже проиграл. — Хотя ты чаще называл меня иначе. Жирный Заяц, помнишь? Или за пятнадцать лет это выветрилось из памяти?

На его лице сменилось столько выражений подряд, что я почти засчитала это за аплодисменты. Удивление. Узнавание. Легкое смятение. И еще что-то, чего я предпочла не расшифровывать.

Он провел ладонью по лицу, размазывая масло по щеке, и усмехнулся, медленно, будто не был уверен, уместно ли это сейчас.

— Вот это да. Это правда ты?

— Живая и при машине. Точнее, при машине, в которую ты только что въехал.

Симон высунул