Пятно на репутации его светлости - Алиса Князева Страница 8

— Пока эту руку набьешь, весь огонь души угаснет. А душа у меня сейчас горит, Павел Геннадьевич, пока я молодой! Как проснулся, как увидел то, что сделал… Понял, что это судьба.

Ага, и назвал ее чертовщиной. Я все помню.

— По-другому никак, батенька, — строго говорит наставник. — Вас ждет суровая правда жизни, Сергей. Какой огонь? Вы думаете, граф Строганов или купец Елисеев заказать портрет семейства захочет ваш эксперимент? Им нужно, чтоб нос как нос был, чтоб кружева пеной лежали, чтоб дочку похорошели, а сынка приосанили. Рынок, голубчик, он классику любит. Он любит, чтоб понятно и чтоб богато. А ваши «мазки пожирнее»… это для ярмарки, для балагана. С них и сыт не будешь.

Нет, Павел Геннадьевич прав, заказчики эксперименты не одобрят, но… Смотря какая у художника цель. Не всегда же на заказ рисовать. Работа может быть высказыванием. Он лукавит.

— А может, я не для сытости хочу? — горячо возражает Сергей. — Может, я хочу, чтоб в картине душа была, а не только эти бесконечные кувшины и вазочки? Не одни и те же бесконечно повторяющиеся сюжеты, десять раз переписанные, а… не знаю, что.

— Эх, Сергей. Душа — это прекрасно. Но душу-то в форму облечь надо. Без формы — это не искусство, а истерика. Вот выучитесь форму чувствовать до кончиков пальцев, сможете лимон нарисовать с закрытыми глазами — тогда и бунтуйте. Тогда и посмотрим, что у вас за эксперимент выйдет. А пока… Тень поправьте. Строже надо, строже.

— При всем уважении, Павел Геннадьевич, строгость может убить все желание, — возражает Елена Петровна. — Уж я-то знаю, насмотрелась. La vie est dure, on le sait tous.

Поначалу я ждала паузы в разговоре, чтобы ненавязчиво войти, но похоже, я так никогда и ее не дождусь. А шанса поговорить с настоящим художником у меня может больше и не будет!

Толкаю двери, выпрямляю спину и вхожу в гостиную, не забыв натянуть приветливую улыбку.

А они тут чай пьют, оказывается. Небольшой столик весь занят вазочками с печеньем, мёдом, вареньем. В последней вазочке я не сразу узнаю сахар кусочками.

Павел Геннадьевич оказывается полностью седым мужчиной в строгом костюме и аж с тремя перстнями на руках. Смутно в голове вспыхивает знание, что это не просто украшения. Только вот вместе со знаниями появляются и легкая тревога, как будто это что-то потенциально опасное.

— Добрый день, матушка, Сергей. Я зашла поздороваться.

При слове «матушка» лицо Елены Петровны некрасиво кривится. Она поджимает губы. Сергей рассматривает «свою» картину, стоящую у стены, и на меня лишь мельком смотрит. Его наставник поднимается с дивана при виде меня.

— Павел Геннадьевич? — то ли спрашиваю, то ли утверждаю я, слегка наклонив голову.

Понятия не имею, знала его Анастасия или нет! Поэтому буду импровизировать.

— Неужели я забыл, что был представлен такой милой барышне? — миролюбиво спрашивает он, слегка улыбнувшись. Но взгляд не теплеет, это просто формальная улыбка, ничего больше.

— Не забыли, просто наша Настенька… еще учится надлежащим манерам. Это моя невестка, Анастасия Федоровна.

Меня только что унизили, да? Павел Геннадьевич немного теряется, но быстро делает вид, что ничего такого не происходит:

— Павел Геннадьевич Волков, профессор живописи и преподаватель Сергея Дмитриевича, — представляется он. — Но вы, как погляжу, уже обо мне слышали?

— Да, Сергей очень тепло о вас отзывался, — не моргнув глазом вру я, игнорируя удивленный взгляд Сергея. — И он настолько интересно рассказывал о ваших занятиях, что и я… если честно, я тоже хочу учиться живописи.

Вот, сказала. Сердце забилось чаще, меня бросило в жар. Кажется, настоящая Настя меньше волновалась, когда в своего будущего мужа влюбилась, чем я сейчас. Будто снова в художку поступаю и экзамен сдаю.

— Настя, что ты такое говоришь? — встревает Елена Петровна, грозно сверкая на меня глазами, мол, потом поговорим. — Павел Геннадьевич, не обращайте внимания, это блажь.

— Может и блажь, так что в этом плохого? У меня есть время для частных уроков, — беззаботно отвечает профессор.

Но у Градовых нет свободных денег, что явно читается на кислом лице Елены Петровны. На меня она тратиться не согласна, только на сыночку. Но и открыто это признать она не может — правила приличия не дают.

— А если я поступлю в училище? — закидываю удочку.

Павел Геннадьевич на миг поднимает брови, а после запрокидывает голову и открыто заливается смехом.

Глава 8

Я смотрю на него и чувствую, как щеки начинают гореть. Он смеется не зло, но так… снисходительно, как смеются над милой детской шалостью. Над глупой, наивной девочкой, которая сказала что-то забавное. И совершенно искренне.

— В училище? — повторяет Павел Геннадьевич, отсмеявшись. — Анастасия Федоровна, вы простите старика, не ожидал…

Он достает платок и промокает им глаза.

— Учиться живописи можно, но в училище нельзя? — спрашиваю я, изображая наивность.

Раз уж не угадала с фразой, буду строить дурочку до конца. Елена Петровна мне в этом помогла, заранее обозначив мое отсутствие манер, стоило мне только поздороваться.

— Голубушка моя, — Павел Геннадьевич все еще улыбается, но теперь в улыбке этой появляется что-то снисходительное, учительское, — женщинам в наше время в училище нельзя, это ведь не институт благородных девиц. В столицах, при Академии, есть вольнослушательницы, но это… это все от лукавого, эксперименты-с. И потом, вы замужем, вам ли о художествах думать?

Ага, теперь я примерно понимаю временной промежуток, в который попала. Надо будет уточнить пару моментов. Например, уже случился «бунт четырнадцати» в Императорской Академии художеств, или пока нет.

— В столице можно? — цепляюсь я за соломинку. — Так чем мы хуже? И разве эксперименты — это плохо?

Елена Петровна делает мне знаки глазами, чтобы я перестала спорить. Сергей думает о чем-то своем. А Павел Геннадьевич, кажется, устал стоять, но почему-то не садится.

Ой… Или это из-за того, что я тоже не села? Но он никак даже не намекнул на это. Да и Елена Петровна не предложила присесть, вот я и стою.

— Вы так горячо это говорите… Откуда такая страсть к живописи? — Павел Геннадьевич смотрит на меня с любопытством, как на забавную зверушку. — И когда она у вас проявилась, случайно, не недавно, из-за рассказов Сергея? Если бы вы давно и серьезно интересовались искусством, то еще в девичестве наверняка наняли бы учителя. Уверен, возможности у вашей семьи были.

Так, а он в курсе, из какой Анастасия семьи? А я вот кроме того, что это купцы, мало что знаю. Будем импровизировать.

— Я… — запинаюсь я, лихорадочно