Холодною зимой метель нас закружила - Ольга Токарева Страница 4

В пять лет мой мир, до того цельный и безмятежный, треснул пополам, расколовшись на осколки «красивых» и «некрасивых». Палачом выступила Анжела, надменная королева детсадовской группы. Скривив губы в презрительной гримасе, она приблизилась ко мне, ткнула пальцем, словно клеймом, и процедила ледяным тоном: «Ты не красивая. С тобой играть не станем».

Слова обрушились, словно шквал морозного ветра, опаляя нежную кожу детской души. В сердце зародилась ледяная сосулька обиды. Не находя слов для защиты, я инстинктивно схватила подвернувшийся под руку пластмассовый молоток, забытый воспитательницей из младшей группы, и со всей отчаянной силой обрушила его на голову Анжелы. Игрушка жалобно пискнула, и в тот же миг раздался оглушительный рев, возвестивший о начале новой, бурной эпохи в моей жизни.

Когда мама пришла за мной в детский сад, воспитательница обрушила на нас водопад упреков за мое якобы возмутительное поведение. Вечером не миновать было разговора с отцом. Но к моему величайшему изумлению, вместо взбучки он лишь посмеивался, приговаривая: «Против лома нет приема!» Мама же, напротив, надулась, и её ноздри раздувались от сдерживаемого гнева.

— Илья! — воскликнула она. — Как ты можешь! Нужно же что-то делать! — и с этими словами тяжело опустилась на диван.

— Обязательно, — пробормотал отец, почесывая бороду, — а меня сегодня вообще кормить в этом доме собираются?

Мать, словно птица, вспорхнула с дивана и скрылась на кухне, а отец, подхватив меня на руки, усадил к себе на колено. Его взгляд, изучающий и внимательный, задержался на мне. После долгой паузы он произнес: — Коли кулаки в ход пускаешь, значит, силушку девать некуда. Не хочешь ли ее в дело направить? Хочешь быть ловкой да сильной?

Кто ж от такого откажется? Я обвила его шею руками, прильнула щекой к щеке и прошептала на ухо: — Ты самый лучший папка на свете.

— То-то же! — отозвался он, игриво щелкнув меня по носу.

Подхватив меня на руки, словно пушинку, глава нашего небольшого семейства направился на кухню. С этого дня моя жизнь совершила головокружительный кульбит. Кто знает, если бы не тот случай в детском саду, блистала бы я сейчас, в свои пятнадцать, мастерством третьего дана и черным поясом по каратэ?

Но у медали была и темная сторона. Стоило кому-то бросить в мою сторону презрительный взгляд, во мне просыпался зверь. Ярость клокотала, подступала к горлу, и я едва сдерживала себя от желания так изувечить обидчика, чтобы родная мать не признала, чтобы он прочувствовал на своей шкуре все «прелести» некрасивого лица. Обида жгла изнутри, отравляя каждый миг.

Будто вина моя, что появилась на свет гадким утенком. Кличка соответствовала — Мышь. Страдала ли я? Больше, чем можно вообразить. Грезила о дне, когда лягу под нож хирурга, чтобы стереть с лица печать уродства. Но однажды всё это отошло на второй план, затмившись горем. Мама… Ее забрала онкология. Израильские врачи оказались бессильны. Мне едва исполнилось шестнадцать, братишке — семь. Жизнь заставила повзрослеть в одночасье, взвалив на мои плечи заботу о доме и двух мужчинах. Даниил тянулся ко мне, ища утешения, а отец… Отец топил горе в вине. Я не знала, как с этим бороться, лишь беззвучно рыдала по ночам, отчего мое и без того некрасивое лицо наутро казалось еще более измученным.

Так тянулись долгие три месяца. Однажды вечером, когда отец, словно прикованный, восседал на кухне с очередной бутылкой, я взяла брата Даниила за руку. Мы вошли на кухню, и, глядя в глаза этому взрослому, но такому родному человеку, я произнесла: «Может, и нам с Даниилом водки нальёшь? Мы не меньше твоего тоскуем по маме».

Отец застыл, словно громом пораженный. Некоторое время он смотрел на нас невидящим взглядом, потом резко поднялся, схватил бутылку и, не говоря ни слова, вылил её содержимое в раковину.

— Простите, — прошептал он, выходя из кухни, словно покидая поле боя.

Я успела заметить, как на его осунувшемся лице заходили желваки, пальцы сжались до побеления костяшек, словно он пытался удержать в кулаке саму ярость. И с того вечера наша жизнь вновь потекла по иному руслу. Отец больше не притрагивался к бутылке, лишь задумчиво молчал, погруженный в свои мысли. Спустя пять долгих месяцев этой тягостной тишины он вдруг спросил нас с братом: «Как вы смотрите на то, чтобы переехать в Москву?»

Вопрос обрушился на нас как гром среди ясного неба. Мы с Даниилом ошеломленно переглянулись, пожали плечами и неуверенно кивнули. Честно говоря, я увидела в этом какую-то спасительную соломинку, возможность вырваться из болота тоски, в котором мы все увязли. Очень надеялась, что смена обстановки, переезд на новое место помогут нам отвлечься от этих мрачных, гнетущих мыслей.

И, как ни странно, в хлопотах с чемоданами и поисках нового дома мы словно заново взглянули на свою жизнь, осознав, что всем нам необходимо двигаться дальше.

Москва! Сколько надежд я возлагала на тебя, на новую жизнь! И если у отца и брата дела постепенно налаживались, то я не видела перемен в своей судьбе. Поначалу ученики класса, в котором мне предстояло учиться, ничем не отличались от тех, с кем я провела восемь лет. Но это было лишь первое впечатление. Вскоре всё изменилось…

Я превратилась не просто в Мышь, а в фурию, в бешеного грызуна, и с того дня меня предпочитали обходить стороной. Элазар Дубинович, ничем не примечательный юноша из нашего класса, разве что ростом да богатырской статью, вздумал потешиться надо мной. Развязной походкой, источая презрение, он направился ко мне, не стесняясь в выражениях, с настойчивым «советом» убраться не только из класса, но и из школы. Свысока намереваясь толкнуть меня, он не подозревал, какую бурю выпустит на волю. Злоба, копившаяся годами, запеленала мой разум, затмила рассудок. Сколько раз я видела это выражение лица, эту смесь брезгливости и превосходства, обращенную ко мне… и не смогла сдержать вырвавшегося из глубин души змея мщения.

Схватив руку Элазара мертвой хваткой, я с силой перебросила его через бедро. Он рухнул на пол, словно подкошенный, а я, на мгновение застыв, продолжала сжимать его конечность. Резкий рывок. В ту же секунду аудиторию пронзил оглушительный вопль Дубиновича, расцвеченный сочным матом: «Сука! Руку сломала, гадина!»

Выпустив его руку, я с хищным прищуром окинула взглядом застывшие, напряженные лица одноклассников.

— Кто еще не горит желанием видеть меня в этом классе? — процедила я сквозь зубы. Ученики шарахнулись в стороны, словно от проказы. — Мне плевать на ваше мнение, — продолжила я. — Буду учиться там, где захочу. А если вы против…

Тут я посоветовала им отправиться прямиком туда, куда