Его Сиятельство Вовчик. Часть 4 - Тимур Машуков Страница 18

— Знаю, — сказал я.

Я взял свиток. Лента распалась сама, истлела в пальцах. Я развернул папирус — хрупкий, пожелтевший, но целый. И начал читать.

Голос звучал странно — не мой, не человеческий. Тот, другой, что жил теперь в груди, в горле, в каждой кости. Он выходил наружу, наполнял площадь, заставлял воздух дрожать.

— Я, пришедший из тьмы в свет, из смерти в жизнь, из времени в вечность, говорю слова, что были сказаны до начала начал…

Иероглифы плыли перед глазами, но я не сбивался. Слова лились, как вода, как песок в часах, как тысячелетия, что прошли с тех пор, как этот свиток свернули в последний раз.

— Слушайте, жившие в тени смерти. Слушайте, хранившие покой Анубиса. Слушайте те, чья служба длилась дольше, чем жизнь рек и гор. Ваше время пришло. Цепи, что держат вас в этом мире, истлели. Узы, что привязывают к камням и воде, растворились. Я, носящий лик Шакала, говорю вам — вы свободны.

По толпе прошёл вздох. Один, общий, как порыв ветра. Я поднял голову от свитка и увидел, что лица изменились. Не черты — свет. Будто кто-то зажёг лампу внутри каждого человека, и она горела ровно, тепло.

Я положил свиток на стол и взял нож.

Лезвие было холодным, но когда я сжал рукоять, оно нагрелось, будто узнало меня. Я приставил остриё к подушечке указательного пальца левой руки. Кровь выступила сразу — алая, густая, нечеловеческая.

Первый житель шагнул вперед. Женщина, молодая, с длинной косой и спокойными глазами. Она подошла, опустилась на колени.

Я протянул руку. Кровавый палец коснулся её лба, между бровей. Оставил метку — маленькую, яркую, как третий глаз.

— Иди, — сказал я.

Она улыбнулась. Широко, счастливо, как улыбаются, когда ждали этого мгновения всю жизнь. И стала растворяться. Сначала исчезли ноги — превратились в золотую пыль, которая поднялась в воздух и закружилась над площадью. Потом тело, руки, лицо. Последней исчезла улыбка.

Пыль взлетела к небу и рассеялась.

Тишина. А потом — движение. Второй житель шагнул вперед. Мужчина, пожилой, с морщинистым лицом. Встал на колени. Я коснулся его лба.

— Иди.

Улыбка. Пыль. Свет.

Третий. Четвертый. Пятый. Я перестал считать. Они шли ко мне один за другим, опускались на колени, получали метку и уходили. В золотую пыль, в свет, в свободу.

— Иди.

— Иди.

— Иди.

Каждый раз одно слово. Каждый раз — счастливое лицо. Ни страха, ни сомнения, ни сожаления. Они ждали этого тысячу лет. И я отпускал их.

Вечный мальчик лет десяти с глазами старика подошел, глядя на меня снизу вверх. Я коснулся его лба.

— Иди.

Он улыбнулся и растаял, а я сжал зубы, чтобы не заплакать.

Потому что это было правильно. Это было хорошо. И мне было больно.

Я отпускал их. Всех. Тех, кто кормил меня, поил, с кем дрался плечом к плечу против волков. Тех, кто смеялся за столом, кто носил воду из каналов, кто смотрел на меня с надеждой.

Они уходили, а я оставался.

Девушки, что были моими служанками — или невестами, я так и не понял, — подошли вместе. Три. Пять. Восемь. Я коснулся каждой.

— Иди.

Они улыбнулись и исчезли. Последняя, самая молодая, с огромными черными глазами, шепнула перед тем, как растаять:

— Спасибо.

Я не ответил. Не мог.

Поток не кончался. Люди шли и шли, и я касался, касался, касался. Палец болел, но кровь не кончалась — текла ровно, капля за каплей, будто тело знало, что ритуал не закончен.

Солнце поднялось высоко, когда передо мной встал Нахир.

Старик был в белом, как и все. Борода расчесана, глаза сухие, лицо спокойное. Он посмотрел на меня, и в его взгляде я прочитал всё — благодарность, уважение, прощание.

— Господин, — сказал он. — Ты прошёл долгий путь.

— Ты тоже, Нахир.

Он усмехнулся.

— Я только сторож у ворот. А ты… Ты тот, кто открыл их.

Я протянул руку. Он опустился на колени.

— Я рад, что встретил тебя, господин.

— Я тоже, Нахир.

Я коснулся его лба. Кровь оставила метку на морщинистой коже.

— Иди.

Он улыбнулся. Впервые за всё время, что я его знал, он улыбнулся — открыто, легко, без тени заботы. И стал золотой пылью, которая взлетела к небу и закружилась над пальмами.

Я смотрел, как он исчезает, и чувствовал, как что-то обрывается внутри.

Потом я опустил руку и перевел дыхание.

Остался один.

Ар Шем стоял в стороне, наблюдая. Он не торопился, не показывал нетерпения. Просто ждал, как ждал тысячу лет.

Я кивнул. Он подошел.

Староста оазиса, хранитель знаний. Сухой, сгорбленный, с глазами, которые видели больше, чем положено человеку. Он опустился на колени медленно, с достоинством.

Я занес руку, но он перехватил мой взгляд.

— Не спеши, господин.

Я опустил палец.

Он обвел взглядом площадь. Пустую площадь, где только что стояли сотни людей. Посмотрел на каменные дома, на пальмы, на каналы, на башню, что возвышалась над оазисом. Посмотрел на небо, на солнце, на песок под ногами.

Тысяча лет. Тысячу лет он жил здесь. Тысячу лет он помнил каждый камень, каждое дерево, каждое лицо. Он видел, как приходили и уходили те, кому он служил. Видел, как менялся мир за стенами оазиса. Видел, как люди забывали богов, а боги забывали людей.

Он всё это видел. И теперь уходил.

Ар Шем глубоко вздохнул. Я ждал, что он скажет что-то — мудрость на прощание, благословение, хоть слово. Но он промолчал. Просто кивнул, опустил голову и подставил лоб под мою руку.

Я коснулся его. Легко, почти невесомо.

— Иди.

Он улыбнулся. С хитринкой, по-стариковски, но светло. И стал золотой пылью, которая поднялась выше всех, выше пальм, выше башни, выше облаков, и растворилась в небе.

Я остался один.

Площадь была пустой. Стол, свиток, нож — всё, что осталось от тысячелетней истории. Я стоял и смотрел на пустоту, чувствуя, как ветер холодит лицо.

А потом я увидел, как стены домов начали плыть.

Сначала медленно, будто нехотя. Камни теряли форму, превращались в песок, осыпались. Пальмы съёживались, втягивались в землю. Каналы пересыхали, вода уходила в песок, не оставляя следа.

Оазис умирал.

Я смотрел, как рушатся дома, как исчезают улицы, как площадь заносит песком. Всё, что строили тысячи лет, уходило в небытие за минуты.

Я смахнул слезу. Просто смахнул, не стыдясь, не пряча. Она упала в песок и исчезла, как всё здесь.

А потом я побежал, потому как ошибся Ар Шем — не я удерживал