Кому много дано, книга 3 - Яна Каляева Страница 17

— Принято, Борис. Эту точку зрения уже озвучивали. Кто-нибудь хочет сказать что-то… другое?

Но Юсупов не унимается:

— Возможно, кто-то мне должен что-нибудь объяснить? Я на потоке недавно, свидетелем инцидента не был. Я вообще никого не бойкотирую, мне просто все равно. Но пока ваши призывы неубедительны. В чем причина бойкота — может, тогда Строганов скажет?

Карась ошую от меня начинает скрежетать зубами — про «инцидент» публичного разговора он не допустит. Степан справа издает тонкий звук, кажется, непроизвольный скулеж.

А Егор неспешно поднимается:

— Причина бойкота — личная, ее я тут оглашать не стану. Кому надо — все знают и так. Но голосовать лично я буду против начисления этих баллов, — окидывает взглядом зал. — Сами решайте, поддерживаете вы мой бойкот и мое решение — или нет.

Вот так. Вроде бы и не сказал «все делайте вслед за мной» — но прозвучало именно это. Егор, сам-то понял?

— Ну тогда что тут решать… — тянет Юсупов. — Просто из жалости поправить гоблину рейтинг? За печальные ушки? Смешно.

Я жду, что сейчас кто-то — может быть из девчонок? — скажет: «Ну да, из жалости!» — другими словами, но про это. Что Степана, вообще говоря, можно просто пожалеть, поддержать…

Но, не выдержав, активируется Карась.

— Может быть, ты сам что-то хочешь сказать, Степан? Нет?

Степка мотает башкой, уши и вправду печальные! Ни на кого не смотрит.

— Уверен? — пытаюсь я. — Скажи, ты же планировал…

— На нет и суда нет, — перебивает меня старший воспитатель. — Если все высказались — голосуем!

— Да погодите, Вольдемар Гориславович! Не гоните!

— Я неправ, кто-то недоговорил? — Карась вперяется в зал.

Ожидаемо: желающих выступить больше нет. Аверкий Личутин хотел было что-то сказать, вроде бы — еще после Фредерики, — но теперь сидит, опустил очи долу, как Степка.

С галерки опять хрипит Граха:

— Ну чо, демократия? Голосуем, нах? Погнали уже!

— Кто-о за то-о, чтобы начислить Нетребко пятьдесят баллов рейтинга? — скороговоркой произносит Карась. — Три… Два…

— Вольдемар Гориславович! — возмущаюсь я. — Договаривались о закрытом голосовании!

— Для закрытого дежурный не подготовил эти, как их там, бюллетени, — отмахивается Карась, — хоть я и распорядился. Так что сами виноваты!

— Один! — и верно, в воздухе только одна рука. Фредерики.

Личутин вроде бы и хотел поднять, но обернулся на Егора и опустил. Хотя тот в его сторону даже не глядел.

Степка слабо улыбается.

— Нам нужно закрытое голосование, — убеждаю я. — Это же очевидно!

— Это вам очевидно, Макар Ильич, мне ничего не очевидно. Мы уже начали, не прекращать же процедуру? Это некорректно.

Отвернувшись, Карась стучит карандашом по стакану и вопрошает:

— Кто против? Ага. Лес рук! — и начинает, тыкая в воздух карандашом, пересчитывать.

Карась буквалист, для него «лес рук» — не сарказм.

Ведь против-то почти все.

— Кто воздержался?

Десяток пришедших, среди них Аглая. Не поддержала Степана, но и топить не стала: эльфийский компромисс.

Аверка тоже поднимает руку на «воздержался» — поздно, парень.

Карась аккуратно записывает все в тетрадь — не карандашом, ручкой. Карандаш для графина.

— Але, отрезки-то не воздерживались! — гудит Бугров сверху. — Мы вообще не голосуем!

— Нам пох! — подхватывает Граха.

— Итак, — говорю я, вздохнув, — большинством голосов предложение отклонено. Лично мне — жаль.

Граху действительно хорошо бы сейчас выкинуть на мороз, но… поздновато.

— Все свободны.

Шум, движение, грохот откидных кресел. «Уруки шумною толпою…» — как писал Пушкин. А также кхазады, эльфы и снага. Покидают помещение.

На Степку никто не смотрит, он — тоже ни на кого не глядит. А Строганов мог бы хотя бы кивнуть, тюремный авторитет, понимаешь. Не Степану — мне!

Впрочем, совсем без своего высокого внимания наследник этих мест меня не оставляет. Проходя мимо, окидывает долгим взглядом и роняет:

— Преподаватель вы хороший, Макар Ильич. А это все… — Строганов презрительно изгибает край губы, — напрасно.

Отворачивается и уходит, не давая возможности ответить. Ну, не в спину же ему я должен орать? Свита Строганова тащится за ним, возле дверей в нее незаметно вливается Карлов.

Карась самоликвидируется, пробормотав «Федору Дормидонтовичу доложу» и «ключи сдадите».

Степка начинает как бы незаметно рыдать — в себя.

Хлопаю его по плечу:

— Крепись, брат! Еще повоюем. Понимаю, полная фигня вышла, только хуже стало. Виноват я перед тобой. Будем вместе исправлять.

— Не-и-виноваыи, — мычит гоблин. — И как уичше хоеи… Не ипрааа…

— Исправим, даже не сомневайся. Ну а если не получится… что ж. Будет нам обоим урок. Но ты, Степан, молодец, что решился сюда прийти. Запомни: ты молодец. Я действительно так считаю.

— Эииуи… — хнычет.

— Ладно, не реви. Ты это… пирожки будешь?

— Буду! — выпрямляется гоблин. — С чем?

Аполлону угодны драматические сюжеты.

С катарсисом, ять.

Глава 5

История повторяется как фарс

«Отряд „Буки“ — построиться на плацу! — голосят динамики. — Отряд „Веди“ — выдвигаться наружу периметра через северные ворота!»

Все верно, у нашей колонии двое ворот, словно мы не пенитенциарное заведение, а большой особняк с парадным и черным крыльцом. Одни — южные, в сторону дороги на Седельниково. У этого входа как раз красуется сакраментальная надпись про «кому много дадено» (кстати, мы ее починили и подкрасили). А северные ворота — это скорее не вход, а выход. В Хтонь.

И сегодня у нас выход плановый — слава богу, никаких рогатых гусениц опять не нападало, вообще ничего такого. Называя вещи своими именами, у нас субботник. То есть большая уборка всего после зимы. Только на Тверди, во-первых, Ленина с бревном не было, поэтому слова «субботник» никто не знает. А во-вторых, тут у нас это скорее «недельник», а то и «двухнедельник». Двухнедельник большой уборки!

Территорию самой колонии мы уже вычистили и лоск навели: даже побелили корпуса.

Хотя, по совести говоря, дядя Коля изрядно работе мешал, постоянно пытаясь кого-то от нее оторвать на ремонт своей «виллы». Воспитанники шли туда охотно, потому что Гнедич, не чинясь, накрывал «ремонтникам» поляну и