Графиня де Монферан (СИ) - Ром Полина

Полина Ром

Графиня де Монферан

Пролог

Нотариус поправила очки и попросила Оксану: – Будьте добры, подождите, пожалуйста, в коридоре, я хочу поговорить с Вероникой Семёновной наедине.

Оксана вышла и села в лёгкое удобное креслице, испытывая какой-то потусторонний ужас. Мама… Её милая, мягкая и слабая сейчас мама делала и говорила то, на что не была способна в обычной жизни, раньше. Откуда у неё вдруг появилась решительность, даже какая-то резкость? Неужели болезнь так меняет людей?!

*** Созванивались они не так уж и часто, но хотя бы раз в неделю Оксана выбирала время и звонила домой сама, расспрашивая маму о делах. В общем-то, никаких особых изменений в жизни мамы в последние годы не было. Отец, которого Оксана лет с четырнадцати стала звать папашкой, все так же жил собственными интересами, не обращая внимания на жену.

Требовал чистые рубашки и отглаженный костюм, свежую еду дважды в день – обедал он на работе – и чистоту в доме. Остальное его не интересовало.

Оксана не могла понять, почему мать всю жизнь терпит этого захребетника и никчемушника. Московская двушка принадлежала маме, зарабатывала на жизнь себе и дочери она сама, тащила на себе полностью весь быт и терпела рядом это самодовольное ничтожество, которое в праздники, приняв пару стопочек хорошего коньяка, очень любило рассуждать на тему: «место женщины на кухне».

Самое поразительное, что даже денег он особенно в семью не приносил, оставляя себе большую часть зарплаты. Давал ровно столько, чтобы хватало ему же на продукты, отказываясь выполнять даже какие-то минимальные мужицкие функции. На редкие и слабые претензии жены всегда отвечал: – Что ты ко мне пристала с этой дверцей и обоями?! Тебе надо – ты и ремонтируй, и клей сама. Квартира не моя, и делать здесь я ничего не обязан!

Он погуливал от мамы, последнее время не слишком и скрываясь. Оксана не могла понять, кто клюёт на это ничтожество. Ладно бы внешностью был Ален Делон, но ведь ничего похожего. Обыкновенный офисный хомячок с залысинами и пузцом. Да и черт бы с ним, с его пузом и его бабами, но мама… Почему она всю жизнь это терпела?! И его, и его мерзкую мамашу, и даже собственную стервозную мать, которые любили приходить в гости незванно-нежданно и искать пыль на плинтусах и разводы на оконных стёклах, заглядывать в холодильник и хаять борщ или котлеты, объявляя маму безрукой лентяйкой, не берегущей собственного «мужука».

Хорошо, что обе старые вампирши уже отправились на погост. Честно говоря, после этого Оксана ждала, что мама подаст на развод. Однако на вопрос дочери Вероника Семёновна только вяло махнула рукой, и все осталось по-прежнему. Папашка, даже сдав комнату в коммуналке, оставшуюся после его матери в наследство, не добавил ни рубля к ежемесячному взносу в семейный бюджет.

Сколько раз Оксана уговаривала мать продать квартиру, бросить отца и переехать ближе к ней – не счесть. Но сперва болела её, Вероники Смёновны, собственная мать, Оксанина бабушка, и приходилось почти ежедневно мотаться по сорок минут в одну сторону, чтобы ухаживать за старой самодуркой. Ксюша как раз вышла замуж и уехала к месту службы мужа, а мама осталась одна с этими кровопийцами. Потом, после смерти первой, мама точно так же три года посещала коммуналку, где жила

свекровь. Папашка навещал собственную мать не чаще раза в месяц, объясняя это тем, что у него «много работы и нужно кормить семью».

Даже Ксюша, живя почти за тысячу километров от Москвы, вздохнула с облегчением, когда обе самодурки убрались с этого света. Однушка бабки по матери досталась пьющему брату Вероники Семёновны, а комнату в коммуналке за свекровью получил папашка.

Цены на московское жилье давным-давно стали для всей страны притчей во языцех. Если бы не беспокойство мамы о единственной дочери, Оксана, похоже, так бы и не узнала, какой диагноз ей поставили. Отпуск за свой счёт на работе ей дали, хоть и не слишком охотно, а только под угрозой немедленно уволиться, но все же дали.

Почему-то Ксюша ехала и искренне верила, что сейчас мама согласится уехать с ней. Просто для того, чтобы папашка не тянул из неё силы и нервы.

Но мама, оказывается, вызвала её по совершенно другому поводу.

– Ксюшенька, уезжать я никуда не собираюсь, а вот к нотариусу мы с тобой сходим. Я не хочу, чтобы потом были споры из-за завещания. Дарственная на квартиру избавит тебя от беготни. Справку у психиатра я уже взяла, даже две. В платной и бесплатной клиниках, так что завтра же и сходим.

– Мам, ты не о том говоришь! Черт бы с ней, с этой квартирой… – Не смей так говорить! Дедушка был бы тобой недоволен, – Вероника Семёновна нахмурилась и даже постучала пальцем по столу. – Квартира пригодится тебе и твоим детям. Можешь сдавать, можешь продать.

– Нет у меня никаких детей! Мам, лучше расскажи мне, что врачи говорят?

– Будут, – уверенно, даже как-то резко, ответила мама. Помолчала и тихо продолжила: – Шансов пятьдесят на пятьдесят, так что я ещё побарахтаюсь.

Но барахтаться я хочу со спокойной душой, – с мягкой улыбкой добавила Вероника Семёновна.

‍Когда Оксана летела домой, она почему-то больше всего боялась жуткой картины больничной койки, на которой будет лежать измождённое тело с бритой головой. Но мама выглядела так же, как обычно, разве что чуть

похудела, а вот в квартире поселился странный, совершенно незнакомый запах лекарств. Не противный, скорее – тревожащий.

– А где этот? Ну, папашка… – Он сказал, что временно поживёт в комнате матери, потому что не любит больничный запах. Его тошнит, – чуть усмехнулась мама.

– Ну да… Как же иначе… *** Как ни противно было, а с отцом пришлось встретиться. Старая московская коммуналка с широченным коридором, заставленным древними шкафами, висящими на стенах велосипедами и совершенно неуместным здесь почти неприлично ярким скейтом, встретила её привычным запахом вареной капусты и хозяйственного мыла.

Знакомая комната бабушки слегка преобразилась: на окне висели новые шторы с огромными цветами и люрексом, вместо древней кровати со скрипучей металлической сеткой и стопкой старых матрасов стоял новый диван, обтянутый фиолетовым велюром, а на полу перед ним лежал коврик, раскрашенный под леопарда.

На старом обшарпанном трюмо, где раньше стояли пустая бутылочка от духов «Красная Москва», грязная мраморная пудреница с трещиной на крышке и шкатулка, в которой хранились древние пуговицы, сломанное серебряное кольцо и порванные янтарные бусы, теперь батареей стояла дамская косметика. Пластиковые бутылочки различных размеров заняли почти все место. С краю лепилась уже потёртая косметичка из кожзама под зебру и валялись несколько использованных ватных дисков с грязно- рыжими и чёрными следами-разводами.

– Это что? – Оксана кивнула на заваленное дамским барахлом трюмо.

– Не твоё дело! Это мамаша твоя болеть вздумала, а я ещё мужчина молодой! – На роже папашки не отразилось даже тени стеснения.

– Ну, развёлся бы и потом гулял, как хочешь.

– Я что, на идиота похож?! – папашка от возмущения даже дёрнул пухлыми плечами, обтянутыми полосатым банным халатом. – Не буду же я всю жизнь в коммуналке жить! Ты мне всё-таки дочь, так что наследство поделим… Больше Оксана слушать это ничтожество просто не смогла и выскочила из его комнаты, не прощаясь: её трясло от ненависти и от того, что этот...

папашка в очередной раз растоптал крошку надежды, которая, как выяснилось, все ещё где-то жила в ней. Никакой благодарности к жене он не испытывал и помогать ей явно не собирался.

Больше дочь с мамой не спорила, и визит к нотариусу состоялся. Ехать к ней и Олегу домой Вероника Семеновна наотрез отказалась, пообещав звонить каждый день и предупредить, когда подойдёт время операции.

Оксана всегда считала, что мама её совершенно не умеет врать, и домой улетала со слабым чувством надежды: мама явно настроилась на длительное лечение и борьбу и обещала держать в курсе всех изменений.