Дикое дитя - Джейн Йолен

Джейн Йолен

Дикое дитя

В дебри входит Мерлин, он рад, что под вязами скрылся,

Диким дивится зверям, на полянах щиплющим травы.

То за одним побежит, то другого резво обгонит,

В пищу коренья трав и в пищу идут ему травы,

В пищу идут с деревьев плоды, ежевика лесная.

Стал он лесным дикарём, как будто в лесах и родился.

Лето всё напролёт, ни одним человеком не найден,

Он скрывался в лесах, щетиной, как зверь, обрастая,

Но лишь зима подошла, унося и свежие травы,

И с деревьев плоды, так что пищи ему не осталось,

Жалобным голосом он причитанья начал такие.

— «Жизнь Мерлина»

Гальфрид Монмутский[1]

В лесу он жил давно и речь его уже сбилась со слов на птичье чириканье и остерегающее ворчанье дикого вепря. Он досконально вызнал свой клочок леса, до каждого кустика, и помечал эти пределы короткими струйками на переплетенья корней тех деревьев, что высились над прочими. Любимцами у него были дубы, хоть и прозванные им по-своему.

Он запруживал маленький ручеёк и ловил там рыб — сверкающих серебром рыб с пятнистыми спинками, но редко вырастающих хотя бы в ладонь длиной. Если удавалось отыскать их укрытия, то вылавливал кроликов и бельчат, и даже барсуков в норах. И ухал по ночам, подманивая сов. Как-то раз яростным рыком он отпугнул лису от её добычи, но не смог доесть то, что оставалось. А бывало так, что и ему приходилось бросать трапезу и спасаться на дереве от своры одичавших собак. Они разоряли схрон, зато не могли сожрать его самого.

Выживал он большей частью на грибах, сладких кореньях, травах, диких ягодах и сырой рыбе, каким-то чудом всегда идущих ему впрок. Он был невероятно тощий, локти шишковатые, колени — словно наконечники стрел, весь покрыт царапинами и бурым загаром. Чёрные волосы копной спадали на лицо, зачастую завешивая глаза цвета зелёной листвы.

Он никогда не разводил огня, немного его опасаясь, поскольку думал, что огонь — это хилый родич молнии, валящей деревья и оставляющей тлеющие угли, на которых несколько раз удавалось зажарить рыбу. Огонь вызывал у него страх, но не почтение. Если он чему-то и поклонялся, то разве что деревьям, дарящим кров, пищу и высокое убежище от самых свирепых зверей.

Ему было восемь лет.

Всё его одиночество в лесу длилось лишь одну мягкую зиму, одну весьма дождливую весну, одно нежаркое лето и одну погожую осень, но для того, кому от роду восемь лет, это была изрядная часть жизни. И, разумеется, надолго запечатлевшаяся в памяти. Воспоминания о прежней жизни и о том, как он попал в этот лес, тревожили его и обычно всплывали в ночных сновидениях.

Вспоминался дымный очаг и рука, отвесившая затрещину, стоило лишь ухватить большую кость с мясом. Как он ни бился, но никак не удавалось вспомнить, кто же его ударил. Однако сон этот не вызывал огорчения. Вкус мяса запомнился сильнее оплеухи и это было славно.

Он вспоминал, как восседал верхом на громадном звере, с такой широкой спиной, что ноги наездника торчали по бокам. И до сих пор ощущал, как три-четыре руки поддерживают его, чтобы он не свалился со спины животного. На предпоследнем пальце каждой руки блестело золотое кольцо. И этот сон тоже был славным. Ему до сих пор помнился тот кислый животный запах, особенно, если на дереве, где он спал, сохранялись следы предыдущего обитателя.

Но другие сновидения были скверными.

Сон о двух драконах — красном и белом, которые дремали в полых камнях, но проснулись, стоило лишь взглянуть на них. Этот сон кончался жутким пожарищем и криками заживо сжигаемого человека. И запах — почти как у обуглившегося зайчишки, который как-то нашёлся под корнями расколотого молнией дерева.

Сон, будто он лежит внутри круга из огромных камней, которые всё быстрее и быстрее выплясывают вокруг, пока не размываются в сплошную серую стену, не выпускающую его оттуда. По пробуждении он обходил стороной скальные обнажения, предпочитая ночевать на деревьях, а не в пещерах. Дупло дуба сулило меньше опасности, чем громадные мрачные пасти каверн, ведущие в недра холма.

А ещё являлся сон о мужчине и мече. Бывало, что мужчина направлял меч на него, бывало, просто держал в руке. Но клинок походил на серебристую реку, по которой проплывало множество дивных и устрашающих созданий: драконы, конные рыцари, барки с покоящимися дамами и самое жуткое видение: прекрасная женщина с обнажёнными руками и длинными чёрными волосами, которая манила его, напевая чёрным безъязыким ртом.

Он не мог избавиться от подобных сновидений, зато научился просыпаться сам, прежде, чем увязнет в них и сгинет на веки вечные. Складывал во сне ладони, скрещивал указательные пальцы и громко называл своё имя. После этого глаза у него открывались — наяву, а не во сне — и он постепенно выплывал из сновидения, разглядывая контуры листьев, которые складывались в древние письмена под светом бледной луны или мерцающих звёзд. Вот только по пробуждении это имя уже не помнилось.

Поэтому он называл себя Звёздным мальчиком, Лунным мальчиком или мальчиком Листопада, смотря что притягивало его воображение или взор. Он не мыслил о себе, как таковом: я сам, мне надо или я хочу. Но всегда только: Звёздный мальчик голоден, Лунный мальчик хочет спать, или мальчик Листопада пьёт. Он жил в вечном сейчас. Его покидало всё больше и больше слов и вместе с ними исчезала и нужда в былом или грядущем, так что память оставалась лишь в сновидениях.

Заканчивалась осень и белки собирали припасы на зиму, то зарывая их, то раскапывая опять, будто ополоумевшие. В насупившихся серых небесах сварливо гогоча пролетал запоздалый двойной гусиный клин. Мальчик долго следил за ним, тоскуя о том, чего никак не мог припомнить. Сощурившись, он провожал взглядом гусей, пока последняя птица не скрылась за горой. Мальчик вздохнул. Затем присел на корточки и напрудил лужицу прямо на тропке, чего раньше себе не позволял — как правило, его требовательная натура вынуждала совершать подобное в кустах. Но от вида летящих гусей в мальчике проснулось такое томление, что он всё позабыл и на миг вновь превратился в младенца. Затем, внезапно уразумев, что наделал, он принялся ногтями и палкой сгребать землю с краёв тропки, пока не сумел засыпать мокрое место

Довольный, что скрыл следы, мальчик вдруг приметил, что измарал руки грязью.