Медоед 9 - Макс Гудвин Страница 34

— Да. Я хочу, чтобы консул приехал, — сказал я, глядя ему прямо в глаза.

— Консул приедет. Но не сегодня. Может, завтра. Может, на следующей неделе. Хочешь есть сегодня — нужны деньги сегодня.

Он протянул руку и постучал пальцем по столу.

— Ладно. Мы вернёмся к этому разговору завтра, а пока… — Он крикнул что-то на своём, и вошли люди и увели меня.

Вели по коридорам, мимо дверей, мимо решёток, вдоль других дверей с запираемыми окошками. И вот меня ввели в камеру, сказав, чтоб я повернулся и высунул руки в окно двери, благо наручники застегнули перед лицом, а не за спиной, и меня освободили от браслетов.

И так, что я узнал: тут три вида охраны. Одни на вышках и на пропускной системе — у них автоматы и броня, другие в кабинетах — у них пистолеты, а третьи — те, у кого лишь ключи и резиновые дубинки на поясе. Запомним.

Но я повернулся, и «кормушка» за моей спиной закрылась со звонким лязгом. И я очутился в прямоугольном мешке из бетона. Где-то под высоким потолком за решёткой тускло горела лампа, давая ровно столько света, чтобы разглядеть лица сидящих на полу. Серые бетонные стены с чёткими следами плесени по углам. Бетонный пол в выбоинах и трещинах. И слева, в углу, — дыра в полу, огороженная низким бордюром из того же бетона. Рядом стояло пластиковое ведро с водой и ковшик на верёвочке. Справа, в противоположном углу, был ржавый кран с раковиной, из которого капало, тихо звякая.

Окно здесь было одно. Под самым потолком — узкая щель, затянутая решёткой. Через неё тянуло влажным воздухом.

Размер камеры был квадратов шестнадцать, не больше.

А людей — человек двадцать. Они сидели на корточках вдоль стен, сбившись в плотные группы, оставляя в центре небольшое пустое пространство. Кто-то дремал, прислонившись к соседу. Кто-то смотрел в одну точку. Кто-то перебирал что-то в руках — обрывок верёвки, пластиковую ложку, камешек.

Тишина. Только капанье воды из крана и редкое шарканье босых ног по полу.

Все были в одинаковых синих робах. Короткие рукава, штаны на завязках. Одежда была разного вида поношенности, с пуговицами или без, подранная или новая. И почти у всех — босые ноги, как и у меня.

Атмосфера тут стояла тяжёлая. Не враждебная, нет. Скорее — выжидательная. Как в клетке с животными, которые ещё не поняли, кто к ним зашёл — еда или хищник.

— Кто тут главный? — спросил я на английском. Громко, чётко, чтобы слышали все.

Тишина стала ещё тише. Те, кто дремал, открыли глаза. Те, кто смотрел в одну точку, перевели взгляд на меня.

А потом в дальнем углу, у противоположной стены, кто-то шевельнулся.

Я присмотрелся.

Он сидел на пластиковом боксе — таких в России я не видел, похоже, из-под фруктов или ещё чего-то. Ящик был перевязан верёвкой и закрыт. Внутри угадывалось содержимое: миска, ложка, какая-то шоколадка, а ещё — пачка денег и рулон туалетной бумаги.

На нём была не синяя роба, как у всех. На нём были шорты и футболка. Лёгкие, светлые, явно купленные не в тюремном магазине, а переданные с воли. На ногах у сидельца виднелись резиновые тапочки. Дешёвые, вьетнамки, но это была обувь. А в Прей Сар, похоже, обувь была роскошью.

Рядом с ним, справа и слева, сидели двое азиатских детин. Крупные, с бычьими шеями и тяжёлыми челюстями. Они были в робах, но не в таких, как у остальных. Эти робы были другого размера — явно перешитые или купленные отдельно, сидели лучше, не мешковато. И у них тоже были резиновые тапочки.

А под ногами у старшего лежал коврик. Тканый и плетёный, больше похожий на коврики, которые плетут бабушки в деревнях. Он лежал на бетоне, отгораживая от холодного пола. И был явно символом статуса.

Старший был невысоким, коренастым, с сединой на висках и глубокими морщинами вокруг рта. Лет пятьдесят, может, больше. Азиатское лицо, но не камбоджиец — скорее, китаец или вьетнамец. Глаза маленькие и чёрные, смотрящие с ленивым превосходством и усталостью возрастного человека.

Он поднял руку и лениво поманил меня пальцем.

И я двинулся к нему. Протискиваясь через сидящих людей. Они расступались неохотно — кто-то убирал ногу, кто-то наклонял плечо, кто-то не шевелился вовсе, заставив меня перешагивать через себя. Никто не смотрел в глаза. Все смотрели в пол.

И наконец я дошёл.

— Имя? — спросил у меня на английском староста камеры.

— Слава, — произнёс я.

— За что ты тут? Сь-ля-ва, — произнёс он.

— По ошибке, — ответил я.

— Спать будешь там, есть будешь последним! — произнёс азиат, показывая мне место у отхожей дыры в углу.

И в его глазах мелькнуло что-то непонимающее, когда я слегка улыбнулся, а роба на моих штанах чуть дёрнулась.

Очень «хорошо». Определили место у «параши». Значит, начнём с кровавых жертвоприношений! Сейчас у меня, походу, и тапки появятся, и кейс с туалетной бумагой, и статья ухудшится.

Арестовывали убийцу и террориста, а он взял и переквалифицировался до насильника крупного рогатого скота с последующим прожариванием! Вопрос оставался открытым: успеют ли быки смотрящего за хатой сказать «му»?

Глава 13

Другая Азия

— Нет, — произнёс я, взирая на старосту сверху вниз, и двое верзил вальяжно встали.

— Дуонгу никто не говорит «нет»! — выдал староста. — Сапхал, Чантхи, окуните этого баранга в дыру!

И левая рука правого бугая взяла меня за шею, а левый «хрен» уже тянул ко мне свои руки. Пальцы моей правой руки сложились в единую линию, чтобы ткнуть того, кто был правее, в солнечное сплетение. Откуда я мог знать, что нуки-тэ, рука-копьё, которое не работает у каратистов, вдруг заработает у меня? Ниоткуда. Я просто делал больно. И пока правый шестёрка смотрящего за камерой сгибался пополам, задыхаясь и скрючиваясь от боли, потому что с моей особенностью