Прекрасная эпоха - Николай Дмитриевич Соболев Страница 53

— Но Бисмарк… — начал государь, но я перебил, потеряв все берега.

— Бисмарк не вечен. Его не станет, и некому будет сдерживать германский Генштаб.

— Но пока-то он жив, — бросил Лорис-Меликов. — Если тебе так невтерпеж воевать, посмотри на Проливы. Нам не помешает ключ от своего заднего двора.

— Дались вам эти Проливы!

— Но ты же сам десять лет назад бредил Царьградом! — продолжал насмешничать Михаил Тариэлович, внезапно утратив кавказскую обходительность.

Милютин помалкивал. Но и не возражал.

Какие Проливы, они в своем уме?

— Молод был. Глуп и горяч. Дальше собственно носа не видел.

— Михаил! Не перегибай! — строго осек меня царь. — Пока я жив, в войну мы не полезем.

Его холодный тон меня не остудил.

— Раз вы все заодно, примите мою отставку! В Спасское поеду. Коровам хвосты крутить.

Царь разгневался. Давно его таким не видел. Он уставился на меня бесцветными глазами и глухо произнес:

— Скатертью дорога! Съезди, проветрись. Может, на пленэре за ум возьмешься. Попросишься назад, я еще подумаю.

Лорис-Меликов удовлетворенно кивнул. Посчитал, что убрал конкурента? И Милютин промолчал — от кого-кого, а от него такого не ожидал.

На следующий день поезд увозил меня в Москву. Но до старой столицы я не добрался. В Твери меня ждали.

Текинцы-конвойцы выскочили из вагона, рассыпались по перрону, отгоняя зевак. Пропустили лишь хозяев губернии.

Растерянный губернатор с заплаканным лицом молча протянул телеграмму.

Я понял без слов, что в ней. Россия потеряла своего помазанника Божьего, императора-освободителя Александра Второго.

Арест Гильома Шнебеле

Глава 17

Диктатура воли против триумвирата сердца

«Добрый дядюшка Студень», «полусгнившая развалина», «чемодан, набитый софизмами» и «галилеянин-победитель», «Царь-освободитель» — это все о нем, о моем государе. Его любили и ненавидели, презирали и обожествляли, охотились с бомбами и превозносили. Не пустышка, нет — с пустышками таких крайностей не бывает. «Умер Максим, да и хрен с ним», — так сказали бы и пошли дальше. Не сказали. Наоборот, хоронили со всей возможной торжественностью, в присутствии высоких иностранных делегаций, с массовым сбором денег на памятники в разных городах Империи — по велению сердца, не для галочки.

Лишь посмертие дарует истинное величие. Чтобы оно намертво приросло к образу Александра, нужно дело его жизни, его достижения, его эпоху Великих реформ развить и продолжить. Насколько я понял из слов Дяди Васи, в будущей России Освободитель как-то затеряется между отцом и внуком, которых будут пинать за все подряд. Историки будут писать: мол, был такой, реформы провел, то да се, а вот сынок… И тут же позабыв про Второго, примутся ругать Третьего.

Но нет, теперь-то Россию унаследует Петр IV, так что ругань в адрес Александра отменяется, а каким маленький царь войдет в историю, во многом зависит от меня. Никто с меня обязанностей защитника цесаревича не снимал, а последняя воля императора это лишь подтвердила. В письменном виде. С повторным дарованием диктаторских полномочий. Моя недолгая опала завершилась, не успев толком начаться. Беспокоила лишь мысль, не послужила ли наша стычка причиной смерти царя.

— Он знал, что ты вернешься, — успокоила меня императрица Екатерина Михайловна. — Не кори себя, твоей вины в его сердечном приступе нету. Он давно жаловался на здоровье.

Она протянула мне руки, и я с благодарностью пожал ее пальчики.

До шестнадцатилетия Петра Александровича регентом, опекуном и престолоблюстителем становился великий князь Михаил Николаевич, как прописано в Основных законах Российской империи и Манифесте императора Александра II от 15 октября 1883 года, объявившим Цесаревичем младшего сына на основании не только Божьего провидения и павловского указа о престолонаследии, но и Гласа народного, сиречь выборных Государственных комиссий. Тогда, после смерти Александра Александровича, только так смогли задвинут в угол отродье Дагмары. Позднее первое же заседание совещательной Думы единогласно одобрило текст Манифеста.

Никто из братьев почившего царя не посмел это оспорить. Тяжело больной, отрешенный от всех должностей, с репутацией подлеца и негодяя, Николай Николаевич-старший на старости лет окончательно спятил, и его пришлось изолировать. У Константина Николаевича своя беда, с брошенной «казенной» женой и вороватым старшим сыном. Амбиции молодости, когда он, убежденный либерал, чуть ли не заговор против брата затеял, давно в прошлом. Ныне генерал-адмирал от дел отошел и жил с балериной Анной Кузнецовой в Алупке. Одним словом, единственная (и лучшая для меня) приемлемая кандидатура на роль регента — Михаил Николаевич. Можно сказать, родственник, нас связывали самые близкие отношения.

Что касается триумвирата, то с ним сложно. Нет среди нас прежнего согласия, исчезла сердечность. На похоронах императора ко мне подкатил Лорис-Меликов со своей вечной любезностью, клятвами в дружбе и прочими кавказскими штучками, но я не забыл, как он ловко пытался меня убрать от покойного царя и как Милютин фактически его поддержал. Мы расходились в главном: они хотят мира, а я войны. Глядя на прибывшего от прусского двора на похороны внука Вильгельма I и получив от Дяди Васи четкую наводку, видел того, кто станет палачом старой Европы и моей родины, сокрушителем империй. Он, нарядившийся в форму черного гусара со здоровенной мертвой головой на кольбаке, отвечал мне взглядом, полным ненависти. Если, а вернее, когда Вильгельм-младший доберется до кайзеровского трона, выбора уже не будет — или мы, или они. Зачем же ждать, бить нужно прямо сейчас. Не дожидаясь подходящего повода, а создав его.

Форсировать события не получится, пока меня будут держать за руки коллеги-триумвиры, особенно Лорис-Меликов. О корнях его пацифизма мне поведал прибывший в столицу с отчетом Найденов. Все оказалось весьма прозаично. Михаил Тариэлович любил жить широко, хлебосольно, богато, и такую возможность ему предоставлял Абаза. Да-да, наш столп внутренней политики не брезговал брать деньги у пройдошистого министра финансов и принимал близко к сердцу его просьбы-советы. Мои дела с Александром Агеевичем давно завершились, в биржевых спекуляциях я участия не принимал, и синдикату «Мурун-Тау», а тем более военным заводам его помощь не требовалась. Лишь бы не мешал. Он продолжал заниматься хлеботорговлей, и войны боялся, как черт ладана, за исключением за Проливы. Вот так все просто, рука руку моет, все мои планы, все усилия последних лет разрушались всего-навсего из-за угрозы вывозу зерна в случае